— А какое отношение вы имеете к «Подорожнику»? — наконец спросил он.
Я сходил за одним из номеров, в котором был опубликован мой очерк о кафрах и каннибалах, раскрыл на этой самой странице и ткнул в текст пальцем.
— Это что — ваше? Во-о-о-от оно что! А не боитесь раскрывать инкогнито?
— Пф-ф-ф-ф… Вы тут лежите в собственных испражнениях, связанный и считаете, что это я должен бояться? Я предлагаю вам реабилитацию, долговременное сотрудничество, государственную поддержку и возможность построить этот ваш «Болид 2.0» в обмен на…
— На что? На мою душу? На мои изобретения?
— На чемодан ультралиддита, Мстислав Сергеевич. Душу и изобретения вы и сами уже давно продали — за трубку с опием. А вот ваше ракетное топливо и сведения о его производстве — этого будет вполне достаточно.
— Мне нужны гарантии…
— Слово офицера вас устроит?
Лось дернул головой:
— В каком вы звании?
— Поручик.
— Вот что, поручик… Всё, что касается остатков аппарата — это к Гусеву, я был не в том состоянии после посадки, чтобы… Алексей приходил сюда сколько-то дней назад, принес продуктов… В пятницу вечером собирался на пороховой завод — у них намечается какая-то сходка. Можете там его найти, сказать, что от меня, — инженер пошевелился, пытаясь ослабить веревки. — Если вы не врете и у вас действительно налажена связь с Крестовским — то шансы есть. Это — человек науки, исследователь, к тому же обладающий влиянием и финансами… Я должен еще раз ее увидеть, понимаете?
— Тогда я развяжу вас и вы умоетесь, и смените одежду. Я выброшу всю выпивку и сожгу все ваши курительные принадлежности, а вы соберете бумаги и инструменты. У меня есть надежное судно с экипажем, парни доставят вас в Лакоту, в имперское консульство, с моим рекомендательным письмом. Оттуда вас переправят в Наталь, на Синий Каскад — или в одну из имперских клиник. Будете лечиться, пока не станете работоспособны. Артур Николаевич вызовет вас, когда в себя придете.
Пока я всё это говорил, то развязывал веревки. Лось с трудом сел, поставив костлявые ноги на дощатый пол, упер локти в колени и опустил лицо в ладони.
— Ладно, ладно… Поступлю так, как вы говорите. Мне уже терять нечего. Помогите собрать документы, у меня руки трясутся… Я попробую умыться.
* * *
Коллинз и Доусон были рады первому заказу — тем более он поступил от меня. И не были рады пассажиру-наркоману. Они выделили ему бывший арсенал для боеприпасов, рядом с гальюном, и обещали запирать на ночь, чтобы он не выкинулся за борт в особенно тяжелые периоды ломки. До Лакоты — крупного города на севере Сипанги было миль триста, известие от меня в консульстве уже получили, и ждали инженера и его документы с распростертыми объятиями.
Присутствовало волнение, что за них возьмутся конторские, и прижмут по теме «Голиафа» — но делать было нечего, никому другому я Лося доверить не мог. И сам поехать тоже не мог — сходка на пороховом заводе должна была состояться уже сегодня вечером. Да и Пьянкова-Питкевича оставлять одного без присмотра в Ассинибойне казалось опрометчивым. Он уже изготовил несколько экспериментальных образцов своих парализующих газовых трубок — одну из них я теперь носил с собой, но до налаженной технологии было еще далеко: купить удалось далеко не всё оборудование. Потому я оставался здесь, в городе — чтобы найти Гусева и закончить дела с Петром Петровичем.
По словам Лося, собрание рабочих должно было пройти в одном из заброшенных ангаров промзоны, на границе Верхнего города и мангров. Кроме Гусева обещались быть еще несколько известных личностей, послушать которых собиралось несколько сотен человек. Вряд ли они все знали друг друга в лицо, так что я собирался внаглую заявиться туда и осмотреться на месте.
* * *
Всякий раз когда я надевал картуз и брюки в полосочку, то чувствовал себя настоящим кретином. Еще и мазнул по небритому лицу сажей, и сунул в зубы спичку — в зеркало глянул и сам испугался. Жулик, как есть жулик! Такому палец в рот не клади. Такому сразу в рожу бить надо, если в подворотне встретишь. В карманах — револьвер, складной нож и трубка с паралитическим газом, на ногах — пошарпанные полуботинки. Походку поразвязнее — и всё, хитрован как он есть.
Пьянков-Питкевич собирался в свою лабораторию и цеплял на шею неизменную бабочку. Осмотрев меня придирчиво, он одобрительно цыкнул зубом:
— Кошмар. Люмпен-пролетариат, околоуголовный элемент… Вы, главное, не помрите там раньше, чем мне заплатите.
— Если помру — обратитесь в консульство в Лакоте, там начальником охраны — Кузьма. Он в курсе. Отдадите ему трубочки и шамонит, и документацию — вас не обидят.
— На шамонит у меня документации нет, это епархия Манцева.
— А Манцев?..
— Помер.
— Вы говорили что и Лось помер.
— Нет, в этом случае я лично… Хм! Я уверен в его смерти.
Я уже собирался выходить из гостиничного номера, когда Петр Петрович сказал:
— Ведь и шамонит, тепловые лучи — это, по-хорошему, его изобретения. Да и его ли? Я думаю — он был один из тех… Из будущего.
На сей раз Пьянков-Питкевич был абсолютно трезв. И это меня пугало.
XIII РОСТКИ РЕВОЛЮЦИИ
— Allons enfants de la Patrie,
Le jour de gloire est arrivé!
Contre nous de la tyrannie
L'étendard sanglant est levé,
— Этот голос был мне слишком хорош знаком.
И песня тоже. Правда, слышать о «сынах Отчизны» на сходке, организованной анархистами, для которых «наше отечество — всё человечество», было довольно странно. Но эта арелатская мелодия и ее текст обладали какой-то притягательной силой для революционеров — независимо от их происхождения. Она регулярно исполнялась на подобных сборищах. Рабочие даже активно подпевали — когда язык стал понятным:
— Дрожите, подлые тираны,
и ты, чужой наёмный сброд,
За ваши дьявольские планы
Вас по заслугам кара ждёт!
А вот эти строчки были куда как уместными. Противостояние картельных «жирных котов» и их наемных солдат с профсоюзами и рабочими дружинами в Сипанге иногда едва-едва не скатывалось к гражданской войне, балансируя на грани. И ненависть жителей городских окраин к выпускникам академии Паранигата и другим «солдатам удачи» уже примерно полвека как была настоящей традицией. Наемники платили трудягам той же монетой…
— Спасибо, спасибо, товарищ Саламандра! — профсоюзный лидер вытер лысину платком и продолжил: — Очень, очень вдохновляюще. И песня, и послание от товарища Шельги. Приятно знать, что мы не одни, что нас не бросили… Наше дело требует уверенности. У многих здесь присутствующих — семьи, дети. От стачечной кассы практически ничего не осталось — но с вашей помощью мы можем бастовать две, три недели, месяц! Эти аплодисменты вам, товарищ Саламандра! А теперь, друзья — выступит товарищ Гусев. Он расскажет нам о целях, тактике, о способах борьбы…
Изабелла Ли ушла с помоста и устроилась на одном из кресел у стены, изящно забросив ногу на ногу. На сцену вышел высокий смуглый и усатый мужчина неопределенного возраста с безумным блеском в слегка раскосых глазах. Алексей Иванович Гусев собственной персоной! Я впился в его лицо взглядом, пытаясь понять, что он за человек. Слова, металлически-резко вылетавшие из его рта, практически не имели значения. По крайней мере, мне так казалось поначалу, пока реплики бывшего лоялистского уполномоченного не начали касаться вещей и явлений, в которые я был вовлечен напрямую:
— … наши братья-рабочие из Гертона, Дагона, Зурбагана проливают кровь в вельде, сражаясь с мироедами-гемайнами за свободу кафров, за равенство и братство! А картельные боссы одной рукой хлопают по плечу и одобряют президента Грэя, а другой — продают порох и взрывчатку мракобесам из Наталя за баснословные деньги! Они делают прибыли на крови, на боли пролетариата! И разве вы почувствовали эти прибыли? Разве выросла у вас зарплата, разве сократился трудовой день или улучшились бытовые условия? Нет, ваш пот проливается впустую — даже не впустую, а во вред рабочему классу всей Федерации, всего мира! Разве можно это терпеть?
