"Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - "Аргус"

Надя посмотрела на вспышку и фотоаппарат — будто прикинула степень исходившей от них угрозы.

Даня указал на меня вспышкой.

— Давай, Медведь, — сказал он. — Вы скоро свалите в свою Москву. Или в Болгарию. Или ещё куда. У нас на память хоть фотки останутся. Начальникам своим их покажем. Когда вы с Надей станете большими московскими шишками.

Он хитро сощурился, стрельнул взглядом в Надю и добавил:

— Тестю фотографию отправите. Чтобы не забыл.

Даня повернулся ко мне, заверил:

— Мой младший братец фотки напечатает. Он раньше в кружке фотолюбителей занимался. Всё клёво будет. Не хуже, чем в фотоателье. Я ему сегодня плёнку отдам. И подзатыльник отвешу для скорости. За выходные Кирюша всё сделает в лучшем виде.

Володин кивнул.

— Медведь, а точно, — сказал он. — Давай? Мы… деду твоему новую плёнку купим. Так ему и передай. А Кирюха нормальные фотки сделает. Да ты и сам знаешь: он нас прошлым летом во время концерта фоткал. Когда ты в свою Москву собирался.

Я усмехнулся.

— Тестю, говорите? Фотографии?

Посмотрел на Надю.

Моя нынешняя жена улыбнулась — скорее вежливо, чем радостно.

— Хорошая идея, — сказал я. — А… давайте.

— Секундочку, — сказал Федя.

Он торопливо наполнил рюмки.

— Выпьем, — предложил он. — Чтобы на фотографиях получились весёлыми.

Фотосессию мы устроили в большой комнате. Мельников без особых проблем настроил технику — чтобы мы лишь поочерёдно нажимали на кнопку спуска затвора: сменяли друг друга в кадре. Меня и Надю взяли в оборот первыми (в знак уважения к моему московскому тестю). Сперва Даня усадил нас на диван — сделал кадр на фоне ковра. Затем он поставил нас около пианино (с которого решительно стащил покрывало). Надя вполне успешно изобразила влюблённую жену: то прижималась к моему плечу виском, то преданно заглядывала мне в глаза. Не сводившая с нас завистливый взгляд Шурка тихо вздыхала и улыбалась.

— … Да обними ты нормально жену, Медведь, — подначивал Мельников. — Для тестя ведь фотку делаем. Подумает ещё, что ты женился по расчету. Отстрелит тебе… лишнюю часть тела. Я бы на его месте так и сделал. Если бы ты обидел мою дочь. А ты сейчас жену обижаешь. Что это за каменная рожа у тебя? Как на Медузу Горгону смотришь. Не на меня смотри! Поверни свою харю к жене. Улыбнись. Шире. Не так. Нормальную улыбку покажи. Вот, уже лучше. За руку её возьми. Нежнее! Не будь медведем, Медведь…

Мельников потребовал, чтобы мы с Надей поцеловались — «для хорошего кадра». Шурка и Федя поддержали Данино требование. Федя даже прокричал: «Горько! Давайте уже!» Я посмотрел Наде в глаза. Заметил в них ироничный блеск и… неуверенность. Прижал жену к себе, вдохнул аромат ландышей. Отметил, как ускоренно забилось сердце — не только у меня в груди. Надино сердцебиение я тоже ощутил — её сердце колотилось чаще моего, точно от испуга. Поцеловал Надю в губы. По-настоящему. С удовольствием. Ощутил привкус помады. Почувствовал Надин отклик: неумелый, но энергичный. Надя прикрыла глаза. Её пальцы впились в моё плечо.

Справа от меня сработала вспышка, щелкнул затвор фотоаппарата.

— Снято! — сообщил Мельников.

Три секунды спустя он сказал:

— Медведь, хорош уже! Прекращай!

— Даня, не мешай им, — сказала Шурка. — Пусть целуются.

Надины губы дёрнулись, точно моя партнёрша по поцелую улыбнулась.

Я всё же прервал поцелуй, позволил Наде вдохнуть.

Посмотрел ей в глаза и сказал:

— Ни минуты на личное счастье.

— Точно, — ответила Надя.

— Ладно вам жаловаться, — сказал Мельников. — Вы как в первый раз поцеловались. Нацелуетесь ещё. Какие ваши годы. Перед тестем будете выделываться. В Москве. А сейчас у нас другое дело. Вообще-то. Сотри уже со своей довольной морды помаду, Медведь. Давайте лучше все вместе сфотографируемся. Медведь, позови Ромку. Пусть он нас щёлкнет.

Ромка нам не отказал, хоть он и не любил быть в окружении шумных компаний. Рома сфотографировал нас, сидящими на диване (сидели мы там вчетвером — Мельников улёгся на спинке дивана позади нас). Затем мой младший брат деловито отщёлкал два кадра, когда мы с Володиным держали Мельникова на руках (Даня изображал бревно). Затем Ромка сфотографировался со мной и с Надей (позволил моей жене обнять его за плечи). Затем он позировал рядом со мной и Федей, когда Даня улёгся у наших ног. От вспышек у меня разболелись глаза. Не только у меня: Надя тоже щурилась, словно с трудом фокусировала взгляд.

С Даниного лица не сходила пьяненькая улыбка.

Федя и Шура часто моргали, словно взгляд им застилала пелена.

Только Ромка вёл себя, как обычно. В большой комнате он не задержался. Мой младший брат сбежал оттуда, едва только Мельников сообщил, что мы истратили все кадры.

Даня вынул из фотоаппарата плёнку, показал её мне и сообщил:

— Всё сделаем в лучшем виде, Медведь. Не дрейфь. Московский тесть будет доволен.

— Твоему деду я новую плёнку куплю, — пообещал Володин. — Напомни мне только. В субботу.

Шурка тем временем обнаружила радиолу. Нашла на ней пластинку с песнями Марии Пахоменко. Предложила послушать музыку.

Даня её поддержал.

Но Федя покачал головой и сказал:

— Пахоменко я уже слышал. Там ничего нового: опять «Стоят девчонки». Давайте лучше Медведя послушаем. В прошлый раз, в парке, он нас удивил. Что у них в Москве сейчас поют?

Мельников взглянул на меня и продублировал Федин вопрос:

— Медведь, что у вас в Москве сейчас поют?

Я пожал плечами и ответил:

— Как и везде. Песни Высоцкого.

Мельников взглянул на Шурку — та улыбнулась и заявила:

— Мне нравится Высоцкий.

— Нам нравится Высоцкий, — сказал Даня. — Тащи гитару, Медведь.

Мельников уселся в кресло, усадил Шурку себе на колено. Семичастных смутилась, но повиновалась. Словно этот момент уже не показался ей «неприличным» — после моего и Надиного поцелуя.

Я прогулялся в комнату брата, выпросил у Ромки гитару. Ромка не пожадничал. Заявил, что тоже послушает. Он вернулся вместе со мной в комнату деда Жени, замер около пианино, направил взгляд в пол.

— Удиви нас, Медведь, — потребовал Даня.

Он прижал ладонь к Шуркиному бедру — Семичастных этого будто бы не заметила. Зато заметил Володин: он вздохнул и чуть заметно качнул головой. Я разместился на диване около Нади, заглянул ей в глаза.

Отыграл первые аккорды.

— Здесь лапы у елей дрожат навесу, — пропел я, — здесь птицы щебечут тревожно…

— … Пусть впереди большие перемены, я это никогда не полюблю.

Я накрыл рукой струны. В комнате стало тихо — не слышно ни соседских телевизоров, и даже машины на дороге за окном будто бы перестали рычать. Ромка переступил с ноги на ногу — под ним скрипнул паркет. Я поставил гитару на пол, прислонил её к дивану. Надя протянула мне чашку с водой — я сделал большой глоток, смочил пересохшее горло.

— Всё, товарищи комсомольцы… и пионеры, — сказал я. — Концерт окончен. Я не профи, в отличие от некоторых. Мой голос не выдержит долгих песнопений. И без того уже хриплю. Как Высоцкий.

— Дай-ка, — сказал Федя.

Он взял в руки гитару, проверил её настройку.

Посмотрел на меня, усмехнулся и сообщил:

— Новых песен Высоцкого я, конечно, не знаю. Но кое-что из его старых песен вам спою. Чтобы дополнить концерт, так сказать.

Федя оживил струны. Посмотрел сперва на меня, затем — на Мельникова. Усмехнулся.

— Если друг оказался вдруг, — пропел он, — и не друг, и не враг, а так…

Даня, Федя и Шурка засобирались домой, когда мой младший брат включил телевизор и уселся смотреть «Спокойной ночи, малыши!» Мы с Надей проводили их до двери. Снова заверили Володина и Мельникова, что непременно явимся в пятницу на их дебютное выступление — в ресторан «Ленинград». Парни поочерёдно пожали мне руку, попрощались с Надей.

Шурка дёрнулась, было, к моей щеке…