В раструбах зашипело и засвистело, когда я сдвинул рычажок переключателя, раздался жуткий хрип. На мгновение все звуки над полем боя смолкли. От неожиданности я брякнул прямо в звуковую систему:
— Кур-р-рва!
Эта «курва» была слышна, наверное, на две версты окрест, и ее абсолютно правильно поняли в блоке D, потому что чистый молодой голос громко и ясно воскликнул по-имперски:
— Борис Борисович, это наши! Наши!
* * *
Полковник Васин, Борис Борисович, оказался настоящей находкой. Не представляю, как мы смогли бы справиться без этого удивительного человека! Железной рукой он организовал сидельцев блока D и повел на прорыв, пользуясь суматохой. Имперцы, тевтоны, несколько басконцев и местные диссиденты — они выломали ворота и рванули к железнодорожному полотну.
Из других блоков к бронепоезду также ринулись люди: звероватые, неопрятные, с угрюмыми и решительными взглядами…
— А ну, сдайте назад, ироды! — окрик Кузьмы был подобен грому, а перечеркнувшая двор тюрьмы длинная очередь из пулемета — намного доходчивее тысячи слов, — Желаете свободы — вон она, за воротами! А в бепо — ни-ни! Покрошу!
Душегубы отпрянули. Я же успел выскользнуть из орудийной башни и вместе с Эшмуназаром мы быстро-быстро открутили вентиль, подняли запор и отворили стальные двери:
— Сюда, господа! Сюда! — крикнул я по-имперски и выпрыгнул наружу.
Видеть, как загораются надеждой глаза соотечественников — это было непередаваемо. Тогда-то я и познакомился с Васиным. Поджарый, с солидной проседью, загорелый и голубоглазый, он умудрялся даже в полосатой робе сохранять военную выправку.
— Борис Борисович Васин, — представился офицер, — Полковник железнодорожных войск. В отставке…
Его рука, протянутая для рукопожатия, была крепкой, сухой и горячей.
— Старший военный советник Конгрегации Наталь, атташе Империи в этих краях… — откликнулся я, — Вы доверяете этим людям?
Фигуры в робах запрыгивали в вагон один за другим, разбредаясь по поезду. Васин и его оруженосец — некий белокурый юноша со взором светлым, приглядывали за тем, чтобы погрузка в бронепоезд проходила своим чередом и никто не остался. Я всё высматривал Феликса, и наконец нашел его взглядом.
Они несли три одеяла, на которых лежали изломанные, худые тела. Те, кого достали из карцеров. Двое были без сознания, один — хрипло матерился. Это и был ротмистр Карский.
— Живой, сукин сын! Живой! — я кинулся к нему.
— Поручик? Ну, чистый цирк-шапито… Цыганочка с выходом!.. — он по привычке зубоскалил, но было видно, что дается это Феликсу с трудом, — У тебя есть водка? Сломали мне ноги, сволочи…
— Есть ром. Несите его осторожнее, уложите раненых в президентском вагоне, там диваны удобные…
Сдавленный смех, похожий на карканье, раздался из одеяла Карского:
— Президентский вагон? А ты растешь на глазах, поручик!
* * *
На мой вопрос о доверии полковник Васин ответил утвердительно. Вообще — заполучить человека такого масштаба в нашей непростой ситуации было удачей поистине сверхъестественной. На ходу перекусывая сухарем и ломтиками билтонга, он живо провел ревизию бронепоезда, организовал орудийные расчеты, поставил стрелков к амбразурам, выделил три смены кочегаров… А когда всё наладилось, полковник спросил:
— Это ничего, что я раскомандовался? Вы здесь главный…
— Ради всего святого, если продолжите в том же духе — очень меня обяжете! У вас отменно получается, дисциплина — железная, цели у нас — общие. Командуйте, полковник! Я тоже — в вашем полном распоряжении! — никогда не страдал манией величия и корчить из себя важную шишку не собирался.
Ну да, старший военный советник. Ну да — атташе. Но жить-то хочется!
Мы мчали со скоростью сорок или пятьдесят верст в час по вельду, по той самой ветке на Арлингтон, обгоняя новости. Еще бы: телеграфные станции расстреливались из орудий и пулеметов, мосты подрывались связками гранат или опять же — прицельными выстрелами из орудий.
Аэропланов наши наблюдатели не видели, а больше ни один вид транспорта обогнать нас просто не мог. Автомобили? Не смешно: газогенераторные грузовички дагонских гренадеров перегрелись бы через час-другой такой гонки. О лошадях и говорить не приходится — конкуренцию паровой машине кавалерия может составить только на коротких дистанциях.
Оставались радиостанции, но, наверное, мощных передатчиков в вельд пока не завезли, а радиуса действия имеющихся в распоряжении полевых частей — не хватало. Так что колеса стучали, рельсы — гудели, дым из трубы головного бронированного паровоза возносился к небесам.
* * *
Пользуясь минутной передышкой, я устроился в тамбуре президентского вагона на какой-то куче тряпья, которая раньше была бархатными портьерами, и приготовился предаться греху тайноядения, а по-простому — съесть конфету и запить коньяком из фляжечки. Совершенно по-детски я стащил из хрустальной вазочки в вагоне обернутый в фольгу орехово-шоколадный шарик, и теперь мой рот наполнялся слюной при мысли о том, что вот сейчас, вот-вот… Уже и крышечку отвинтил, и фольгой пошуршал, как вдруг в полумраке тамбура раздался негромкий голос:
— Гутен абенд.
Я сразу узнал этого тевтона, и моя рука тут же оказалась в кармане, нащупывая рукоять револьвера. Ну да, лицо у него было непримечательное, белесое, типично-нордическое. И вместо клетчатого костюма на нем подобно мешку висела полосатая роба, но зато остались характерный холодный взгляд — точно такой же, как у Ариса, упрямый подбородок и мертвенные интонации — типичный «молчи-молчи». Я виделся с ним в «Астории», когда отгружал некие металлические изделия в качестве гуманитарной помощи для гемайнов, еще во время приснопамятного фестиваля в Зурбагане. И вот теперь — он был тут, на расстоянии вытянутой руки от меня. И, кажется, намеревался задать мне несколько вопросов.
— И вам добрейшего вечера, герр…
— Мюллер.
Конечно же, Мюллер! А у лаймов — Браун, а в Арелате — Мартен, на Аппенинах — Росси, в Империи — Иванов, у ляхов — Ковальски… Видали мы таких Мюллеров.
— Так что, герр Мюллер, погода нам нынче благоволит, не находите? Тучки на небе, солнышко не припекает, а то ведь в этой консервной банке, да при здешней жаре…
— Генух! — рявкнул он, — Хватит! Вы знаете, о чем будет разговор. О «Голиафе» и герре Герлихе.
Ну да, я знал. А потому покрепче сжал рукоять револьвера и кивнул:
— Спрашивайте.
— Вы виделись? Что произошло?
— Теракт сипангских анархистов. Герр Герлих сумел предупредить меня о нем, через надежных матросов, которые были ему чем-то обязаны. Не знаю, по какой причине он это сделал — может быть, из личной симпатии или руководствуясь иными соображениями… Так или иначе, мне удалось убраться с лайнера за считанные минуты до взрыва.
— Вы бросили его?
— Он погиб раньше, при обстоятельствах весьма загадочных. Так или иначе — детали этой трагедии нынче скрыты под толщей вод. Я обязан герру Герлиху жизнью и надеюсь отыскать его близких, чтобы выразить свою признательность и соболезнования об утрате…
— Он был командором тайного капитула, у него не было близких — кроме братьев по Ордену, — эта манера говорить безжизненным голосом откровенно бесила.
Они с Арисом точно нашли бы общий язык, или, скорее, прикончили бы друг друга. Я видел блеск стали в его руках — Мюллер зачем-то вооружился кинжалом, прежде чем идти сюда. Черт знает, какая подготовка у этого типа… Но навыки стрельбы через карман я не растерял, и точно бы успел нашпиговать его пулями, решись тевтон напасть на меня. Напасть он не решился, а вот задать еще один вопрос — да:
— Герр Герлих не просил вас передать посылку, пакет…
— Ничего не просил. Мы столкнулись у трапа, когда он взошел на борт, а потом среди ночи ко мне в иллюминатор постучал матрос с предупреждениями. Вот и всё наше общение.
Протекторатский шпион всё это время косился на мой карман. Смотри-смотри, может, глупости делать поостережешься… Не поостерегся. Когда поезд начал сбавлять ход на повороте, он взялся за вентиль бронедвери и как-то неожиданно быстро открыл ее. Наверное, готовился заранее. Без паузы, не собираясь с духом, он сиганул наружу, навстречу ветру и жестколистным кустарникам вельда. Я даже скривился, когда представил себе, как сильно он расцарапает себе физиономию.
