Мы въехали в подземный паркинг, и гул двигателя эхом разошёлся по бетонным стенам. Дорогие машины стояли рядами, будто на выставке достижений. Я смотрел по сторонам, привычно запоминая детали, которые большинство людей даже не замечают. Несколько камер под потолком были повернуты под неудачным углом и смотрели в бетон, будто им запретили интересоваться происходящим внизу. Между рядами машин попадались участки, куда объективы не доставали вовсе, и в этих тёмных карманах могла исчезнуть не только машина, но и живой человек.
Мы проехали мимо лифтового холла, где стеклянные двери отражали пустоту, и я заметил еще один пост охраны – аккуратный стол, монитор, кресло, но самого охранника на месте не было.
– Пост круглосуточный? – спросил я.
– Должен быть, – ответил Виталий.
Макс тихо кашлянул сзади.
– Тут год назад машину угнали прямо с паркинга. За пятьдесят лямов!
– Тс‑с, – резко оборвал его Виталий.
Я медленно провёл взглядом по рядам машин и тёмным углам.
– Сюда легко зайти, – прокомментировал я. – И ещё легче выйти.
Мы припарковались на одном из свободных мест и двинулись в сторону лифта. Виталий после моих слов огляделся, удостоверившись, что машина попадает в объектив камер, и удовлетворенно кивнул.
Лифты работали совершенно бесшумно. Стоило Дену нажать на кнопку вызова, как дверцы расползлись, приглашая нас зайти внутрь. И если бы я не видел, как это произошло, то совершенно точно бы не услышал.
Сам лифт напомнил кабину космического корабля… куча светящихся кнопок, автоматическая вентиляция… да и места было внутри столько, что поместилось бы человек двадцать, не напрягаясь. Привычные мне грузовые лифты в высотках на фоне этого смотрелись какими‑то скворечниками…
Двери лифта закрылись мягко и так же бесшумно, и в тот же момент исчезли все звуки паркинга – гул машин, шаги, далёкие голоса. Никакой вибрации у кабины не было, но я аж почувствовал ногами и всем нутром, как лифт рванул вверх, набирая скорость.
Скользнул глазами по гладким панелям без единой кнопки, выступающей наружу. Всё управлялось сенсором, но этот стерильный комфорт почему‑то только усиливал ощущение чуждости и замкнутого пространства.
Макс автоматически проверил кобуру едва заметным движением ладони. Дэн перекатился с пятки на носок и коротко вдохнул через нос. Никто не шутил. Атмосфера была такая, хоть ножом режь. Тишину нарушил голос начальника.
– Ну ладно, как всегда, мужики. Все шутки – мимо ушей.
Макс усмехнулся краешком губ и добавил:
– И на видео не реагировать.
Я посмотрел на него вопросительно.
– Он любит снимать для своих соцсетей, активно их ведет, – пояснил Виталий. – Сторис, рилсы, вся эта жизнь напоказ. Проверяет реакцию. Однажды заставил одного из ребят петь песню на спор.
– И чем закончилось? – спросил я.
– К утру человека уже не было в штате, – начальник коротко пожал плечами.
– То есть не надо было петь? – уточнил я, подумав в этот момент про ребят из почетного караула.
– Да, в общем‑то… Не спел бы, тоже бы уволил, – признался Виталий.
Лифт продолжал подниматься плавно и почти незаметно, но где‑то за стенами вдруг начали появляться новые звуки. Сначала слабая вибрация, потом глухой бас, который ощущался скорее грудной клеткой, чем ушами.
Лифт мягко остановился, и перед тем, как двери начали разъезжаться, Виталий резюмировал:
– Давид не злой, он просто никогда не слышал слово «нельзя». Пойдемте, мужики!
Как только двери разошлись в стороны, музыка ударила в лицо физически ощутимой волной, словно кто‑то распахнул дверь в клуб. В коридор вырвался густой бас, смех, запах кальянного дыма, сладкого алкоголя и дорогих духов, перемешанные в единый липкий воздух, которым было неприятно дышать.
– А соседи?.. – поинтересовался Денис почти шепотом.
– Так за ним весь этаж, так что соседей по лестничной клетке у него нет, – ответил Макс, уже здесь бывавший.
Я огляделся – да‑а‑а, такого в советское время не строили даже для партийных боссов… здесь мог вполне себе расселиться целый заводской цех с семьями. Жирненько пацан устроился. Если в Союзе все были равны, а кто‑то был все‑таки немного равнее, то теперь налицо была настоящая пропасть между «классами». Осознавать это было неприятно… не за это мы воевали, ох не за это.
Дверь квартиры была распахнута, и первым, что я увидел, был молодой парень с телефоном, направленным прямо на нас. Он улыбался в экран и выдал вместо приветствия:
– О, контент приехал.
Слово «охрана» не прозвучало ни разу, и уже этого было достаточно, чтобы понять, какое место нам отводилось в этом спектакле. Мы вошли в прихожую, где пол блестел, как выставочный зал автосалона, а потолок светился скрытой подсветкой, менявшей оттенок от холодного белого к розоватому.
Как только мы переступили порог, один из парней навёл телефон, сделал шаг назад, чтобы взять нас в кадр целиком.
– Заходят, заходят… – бодро проговорил он в экран. – Смотрите, кто приехал.
Я поймал себя на странном ощущении: нас использовали словно реквизит на съемочной площадке. Без всякого предупреждения и без репетиций.
Из глубины квартиры донёсся крик:
– Контент приехал?
– Уже в кадре! – ответил парень с телефоном.
И только после этого мы сделали следующий шаг внутрь. Никто не поздоровался и не представился, молодежь просто смотрела на нас с кривыми ухмылками. Как я понял, это были друзья Давида, его ближайшее окружение или, по‑русски говоря – сборная солянка. Какие‑то крашеные волосы, прости господи, что скажешь, крашенные ногти, будто у девок, на футболках даже что‑то блестело…
Вот взять бы этих охламонов за уши да поставить в угол! Грехи отмаливать… хотя нет, эти же ещё и лоб расшибут.
На диване в гостиной полулежал парень в розовом спортивном костюме, он даже не встал, только поднял взгляд и усмехнулся.
– Это тот самый дед?
Смеялись они по‑разному, и именно это сразу выдавало расстановку сил. Тот, что развалился на диване, даже не улыбался – лишь лениво наблюдал из‑под полуприкрытых век. Рядом сидел парень с идеально уложенными волосами и тяжёлой цепью на шее; он всё время смеялся громче остальных, первым, словно именно его реакция задавала ритм всем остальным. У стены стоял ещё один – молчаливый, с телефоном в руках, и вот его камера не опускалась ни на секунду.
Расстановка сил в подобной стае всегда узнаётся по действиям, а не по словам. Кто шутит, кто подхватывает, кто молчит и наблюдает, принимая решения. Все читается мгновенно, если привык смотреть на людей, как на экипаж перед выходом в море. И уже через несколько секунд я понимал, кому здесь позволено перегибать, а кому остаётся лишь поддакивать.
Еще один «экземпляр» рядом, в одежде размера на три больше, будто угнал у старшего брата, усмехнулся и выдал:
– Да ладно… думал, мем, и Дато загоняет, а тут рили дед!
Обо мне эти балбесы, похоже, знали заранее – может, и собрались здесь, чтобы на меня поглазеть. Еще один друг Давида вытянул ноги на стеклянный журнальный столик и не сделал попытки их убрать, а из соседней комнаты раздался голос человека, который играл в приставку и не удосужился выйти к нам:
– Если старый упадёт – не поднимайте. Это естественный отбор!
Комната взорвалась смехом. Телефоны появились в руках почти у всех одновременно, будто кто‑то дал беззвучную команду, и я увидел перед собой несколько светящихся экранов, направленных на нас так же уверенно, как когда‑то на флоте направляли прожекторы на приближающееся судно. Один парень держал телефон вертикально и говорил в него нарочито бодрым голосом:
– Народ! У нас тут тема…
Другой щёлкал камерой почти непрерывно, словно боялся пропустить удачный кадр, а третий наклонился к приятелю и прошептал достаточно громко, чтобы я услышал:
– Сейчас будет весело.
Я не обернулся, но краем глаза увидел, как Макс едва заметно сместился влево, освобождая себе линию движения. Денис перестал разглядывать потолок и перевёл взгляд на руки окружающих. Никто из них не сказал ни слова.
