Следующим объектом исследования стал стол. На нём лежали остатки ужина полицая: шкурки от сала, кусок недоеденного хлеба, а в кружке на дне темнела заварка чая.
Сам чай в пачке нашёлся в выдвижном ящике этого стола. Ящиков было два. В одном находились немногочисленные столовые приборы из алюминия. Во втором – всякая мелочь: тот же чай, спички, бутылочные пробки, открывашка для консервов.
Полицай тем временем что‑то пробурчал и замотал головой. Главное, что живой. Что он там бормочет, меня совершенно не волновало. Между прочим, наш визит он, похоже, обнаружил сразу. Успел даже штаны надеть, только с рубашкой связываться не стал – так и остался в майке.
Борис сметя остатки ужина, перевернул стол вверх ногами, исследуя его изнутри. Я же взялся рассматривать печку. Заглянул в кастрюлю и в чайник. Вряд ли, конечно, но проверить стоило. Отметил, что новых мест побелки на печке не видно и тайник в ней не устраивали. В дымоходе ценные вещи он тоже вряд ли стал бы прятать.
Осмотрев потолок и проверив его в сенях, я пришёл к выводу, что выхода на чердак здесь нет. Из сеней забрал керосиновую лампу и снова зажёг её, внимательно исследуя все углы. Особенно те, что за печкой. Дров пока здесь не было. Только веник, совок и кочерга стояли на куче заметенного мусора. А ещё пустая трёхлитровая банка с засохшими остатками чего‑то на горлышке. Кочергой пошуршал внутри печки, посветил туда лампой. Ничего особенного не заметил.
Боря тем временем добрался до одежды, висевшей на вбитых в стену гвоздях. Старый пиджак, две рубахи, потёртые брюки, телогрейка и плащ, давно потерявший первоначальный цвет. На отдельном гвозде висела кепка.
Борис принялся проверять карманы. В брюках обнаружилась какая‑то мелочь и несколько старых квитанций. В пиджаке нашёл пачку махорки и коробок спичек. А вот во внутреннем кармане пиджака Боря нащупал кошелёк.
– Есть! – сообщил он.
В кошельке обнаружилось около пятисот рублей и мелочь.
– Это не то, – отрицательно покачал я головой. – Столько он вполне мог носить с собой постоянно.
Борис кивнул и продолжил ощупывать одежду. Я же снова оглядел комнату. Полный минимализм. И где здесь что‑то прятать? Пол, потолок и стены я просмотрел внимательно. Был вариант, что полицай сделал нычку в сарае для дров. Это очень плохо. В таком случае мы уйдём ни с чем, просто по той причине, что не знаем, где его сарай, а где соседей.
Боря снова вернулся к столу, разглядывая места крепления ножек. Ну, в принципе, внутри можно было сделать пустую полость и что‑то спрятать. Однако доступ к тайнику должен быть лёгким.
Наблюдая за Борей, я присел на подоконник, поставив рядом керосиновую лампу. Единственный стул был занят нашим пленником, а другой мебели в комнате не имелось. Неожиданно подоконник под моей пятой точкой чуть качнулся, и я еле успел поймать лампу. И тут меня как молнией пронзило.
Подоконник!
Покачав его ещё немного, я потянул его на себя. Боря издал радостный возглас. Да и сам я уже видел, что тайник мы нашли. Не думаю, что это стало бы секретом для милиции или МГБ, но от соседей вполне могло укрыть. Всё лучше, чем в сарае, куда имела доступ хозяйка.
Уж не знаю, кто сооружал этот схрон, но сделано было умно. Дом старый, не удивлюсь, если этот тайник устроили ещё до революции.
Первым делом я достал папку, лежавшую сверху. Затем вынул банку – похожую на ту, что стояла у печки. Следом – вторую, с крышкой, замазанной то ли парафином, то ли ещё чем‑то непонятным. Извлёк их и поставил на стол, уже приготовленный Борисом.
В той банке, что не была запечатана, за стеклом отчётливо просматривались сложенные бумажные деньги.
Ну да, где ещё хранить деньги, как не в банке?
Последним я извлёк тяжёлый кисет. Заглянул во внутрь и тут же закрыл.
– Что там? – поинтересовался Борис.
– Наверное, золото, украшения. Мы это не берём, – и я демонстративно кинул кисет обратно в тайник.
После задвинул подоконник на место. Добычи нам уже хватало, и связываться с «кровавым золотом» я не хотел. Борис возражать не стал – его вполне устраивала та добыча, которую мы уже нашли.
Развязав тесёмки папки, Боря осмотрел содержимое. Нашлась и та самая тетрадь. Он развернул её на середине и с недоумением уставился на лист облигации Государственного займа развития народного хозяйства СССР.
Облигация изображала рабочего и колхозницу на фоне строящихся заводов. Тонкая вертикальная линия перфорации делила лист пополам – это была двухсотрублёвая облигация выпуска 1951 года, состоящая из двух соединенных сторублевых билетов. На каждой половинке стояли цифры одной серии, но с разными номерами: «серия 124853, номер 23» и «номер 24».
Видя, что друг не понимает, в чём дело, я пояснил:
– Он не мог в открытую тратить все эти деньги. А облигация – вполне приличное объяснение, откуда у человека появились средства.
Полицай замычал, подтверждая мою версию. Ишь ты, как расстроился, когда понял, что мы отыскали нычку.
Подожди, Рябой, продолжение ещё следует. К постановке этого театрального действия Борис подошёл творчески. У нас и плакат на шею подготовлен, где написано, что это Юзик Качан, зверски замучивший Олесю Борисевич и ещё многих людей, а в начале августа убивший старшую сестру Олеси уже здесь, в Краснодаре. Наденем позже ему на шею, в точности так, как фашисты партизанам вешали.
В отличие от Бориса, у меня облигация удивления не вызвала. Четырнадцатого сентября, в воскресенье, прошёл розыгрыш. Пока таблицу с результатами напечатали в центральных газетах, как раз к четвергу барыга мог найти того, кто с процентами купил её.
Кроме того, в папке лежало несколько паспортов. Наверное, украденных у разных людей. Там же нашлись фотографии этого Юзика нужного размера, пачка лезвий, какие‑то резинки и прочие принадлежности для подделки документов. После рассмотрю всё это более внимательно. Папку заберём целиком, со всем содержимым.
Далее стали упаковываться. Две банки в мой рюкзак вошли с трудом, лампа не влезла. А фомку я сам не стал пихать к стеклу.
По‑прежнему у меня вызывала серьёзные сомнения надежность фиксации полицая.
– Второй, этого нужно привязать к спинке кровати дополнительно. Вдруг раскачает стул, опрокинет его и развяжется.
– Первый, верёвки больше нет, – развёл руками Борис.
– Бельё с постели разорвём.
В результате замотали полицая, как фараона, привязав его ещё и к кровати. Мешок у него так и остался на голове, а сверху я повесил наш самодельный плакат, написанный печатными буквами на куске картонки.
Внимательно осмотрели всё, чего могли касаться руками без перчаток и протёрли. Боря сходил на улицу, намочил наволочку и замыл полы, дверь и косяки. Я собрал всё, что могло резать, включая открывашку и столовые принадлежности, чтобы выкинуть на улице. Лучше, как говорится, перебдеть.
Свет в комнате оставили включённым, а с окна отдёрнули ситцевую занавеску. После этого я ногой подпихнул пистолет в сени, оставив дверь открытой.
Открытой оставили и дверь из сеней наружу. Не просто распахнули, но и подперли одним из мешков, лежавших рядом. Последними открыли ставни, чтобы привязанного человека было хорошо видно с улицы.
Этого освещения нам хватило, чтобы спокойно добраться до калитки. Вышли через неё без спешки и не таясь. Боря нёс в руках керосиновую лампу, не зажигая её, у меня в руках были доска и фомка.
Дождь уже едва моросил, но после относительно тёплого помещения на улице оказалось промозгло. У Борьки стали стучать зубы. Не то от холода, не то страх наконец нашёл свой выход.
Так мы и пошли с ним по ночному городу, не встретив вообще никого. На освещённые участки старались не выходить, но погода способствовала тому, что желающих бродить ночью по улицам не было.
Где‑то в одной из подворотен я выбросил доску, потом мы утопили в луже свои перчатки. Хотя, не думаю, что по ним нас могли найти. Это не моё время, когда по одной биологической частице можно установить человека за считанные часы.
