Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим

– Мимо. Промах.

– Понял.

Третий поворот. Спуск. Грохот выстрела.

– Шесть. Снова край.

Четвертый выстрел.

– Мимо.

Пятый.

– Семь. Восемь часов.

Серия закончилась. Магазин опустел. Затвор остался в крайнем заднем положении.

– Серия первая, – Харченко записал в журнал. – Шесть, ноль, шесть, ноль, семь. Сумма девятнадцать из пятидесяти.

Я ничего не сказал. Только разрядил пистолет, как Харченко показал в начале, затвор отвести, проверить патронник, отпустить затвор плавно.

– Перерыв пять минут. Потом вторая серия.

Я отошел от рубежа. Никитин стоял у стены, у входа, сложив руки на груди, в сером пиджаке. Смотрел как я стрелял.

– Виктор Семенович.

– Слушаю.

– Я уже давно обучался на винтовке. А тут стреляю всего час, и уже ноль.

– Знаю. Это нормально. У всех винтовочников первая серия провальная. – Никитин не пошевелился. – Не торопись. Иди делай вторую.

Вторая серия уже вышла на двадцать одно очко. Третья на двадцать семь.

Во время четвертой серии мишень повернулась четыре раза, на пятый раз я выстрелил, когда уже услышал щелчок поворота, не дожидаясь видимого. Попал в десятку.

– Десять, – отметил Харченко с биноклем. – Случайное попадание. Не запоминай.

Четвертая серия вышла на двадцать три очка.

Всего я сделал еще двадцать выстрелов. В пересчете на современный пятиборский норматив, по таблице это уровень третьего юношеского разряда. Я делал на районном троеборье ГТО лучшие результаты, в свои четырнадцать лет, из охотничьего ружья у Митрича в деревне.

– Хватит на сегодня, – сказал Харченко. Он закрыл журнал, поднялся из‑за стола. Прошел к шкафу. Достал что‑то из нижнего отделения, не из оружейного. Принес и положил передо мной.

Деревянный прямоугольник размером с книгу, грубо обструганный, с двумя петлями на боковой стороне. На лицевой стороне черный квадрат, нарисованный масляной краской, восемь на восемь сантиметров.

К квадрату крепилась небольшая пружинная задвижка с щелчком. Если щелкнуть, квадрат поворачивается боком на штифте, превращаясь в линию. Если щелкнуть еще раз, поворачивается лицом обратно.

– Дома тренироваться, – сказал Харченко. – Без патронов. Каждый день, по сто раз. Стоишь в стойке, рука вытянута. Кто‑нибудь рядом щелкает задвижку. Ты поднимаешь руку и нажимаешь на воображаемый спуск в момент, когда квадрат поворачивается лицом. Тренируется реакция и подъем. Если живешь один, поставь на стол с веревочкой, привяжи к ноге и дергай ногой. Главное делать сто раз в день, каждый день. Через две недели придешь сюда снова. Посмотрим, что изменилось.

– Понял.

– Возьми это, – он подвинул тренажер ко мне. – Картон будет мяться, потому я тебе деревянный даю. С прошлой недели приготовил, ждал, когда Никитин тебя приведет.

Он усмехнулся впервые за все занятие.

– Виктор Семенович мне про тебя написал еще в сентябре, после Кузнецка. Я понял, что ты придешь. Тренажер ждал тебя.

Я кивнул и взял тренажер. Тяжелый, плотный, с приятным запахом свежего дерева.

– Сегодня все, – Харченко повернулся к Никитину. – Виктор Семенович, я с ним буду работать по средам, в это же время. По пятницам он у вас на «Локомотиве» по стрельбе из винтовки продолжает, верно?

– По юниорской программе еще год, до перехода на взрослый зачет, – Никитин кивнул. – Винтовку не бросаем, на этот сезон она остается. Пистолет изучаем параллельно.

– Хорошо. Иди, Громов. Мы еще тут покалякаем по‑стариковски.

Я взял тренажер под мышку, кивнул обоим и поднялся по лестнице.

На улице уже стемнело. Над Лермонтовским сквером горели фонари, по тротуару редкие прохожие спешили к остановкам троллейбуса. Я пошел к Кирова пешком, держа тренажер под пальто, чтобы его не мочило снегом, который вдруг повалил сверху, крупный и медленный.

В общежитии Архипов сидел за своим столом, читал учебник по плаванию, толстую книгу с диаграммами кривых нагрузки. На второй кровати лежала его форма «Динамо», только что выстиранная и подвешенная на спинку, чтобы подсохла.

Я вошел и разделся. Положил тренажер на свой стол.

Архипов глянул на тренажер. Я снял пальто и повесил на крючок. Помыл руки в коридоре и вернулся.

Сел за стол. Открыл тренажер, то есть поставил его на стол так, чтобы черный квадрат смотрел на меня лицом. Щелкнул задвижкой, квадрат повернулся боком, в линию. Щелкнул снова, повернулся лицом.

Подошел к стене напротив, отступил на шаг. Встал в дуэльную стойку, боком, левым плечом вперед. Поднял правую руку, без пистолета, пустой хват, имитируя удержание. Левая на пояс.

Щелкнул, квадрат повернулся.

Я опустил руку, выпрямил, навел воображаемый ствол на квадрат, нажал указательным пальцем на воображаемый спуск.

Щелкнул, квадрат повернулся боком.

Опустил руку.

Щелкнул, теперь повернулся лицом.

Поднял и опустил.

И так десять раз, потом двадцать. Кисть быстро устала.

Я перешел к легкой штамповке, рука не выпрямляется до конца, чтобы не выдохнуть плечо за один вечер. Самое важное момент подъема и спуска в один темп.

Архипов смотрел из‑за плеча, через стол.

Я сделал тридцать, затем сорок и наконец пятьдесят повторов. На пятидесятом раз остановился, плечо горело.

Сел на кровать. Архипов перевернул страницу в своем учебнике.

– Что это за штука?

– Тренажер к пистолету.

– Винтовку поменял на пистолет?

– Да, это требование олимпийского норматива.

Он еще раз перевернул страницу и поднял на меня глаза.

– У нас в плавании старики, кто переходит с дельфина на кроль или обратно, тоже первые месяцы как новички. Иногда хуже новичков. У новичка нет привычки, а у старика привычка от другого стиля, ее ломать дольше, чем учить с нуля.

– Так и есть.

– Ты вот что сделай, – Архипов повернулся обратно к учебнику. – Я тебе щелкать буду, если хочешь. Когда устанешь сам щелкать.

– Хорошо.

Я встал. Снова в стойку. Правая рука пустым хватом. Левая на пояс. Голова повернута к стене с воображаемой мишенью.

Архипов протянул левую руку, не отрывая глаз от учебника. Щелкнул задвижкой.

Я поднял руку. Опустил воображаемый спуск.

Архипов щелкнул снова. Боком.

Через семь секунд лицом.

Я поднял руку.

Так мы провели час. Архипов читал учебник, левой рукой щелкал задвижкой по своему счету. Я работал в стойке. На пятидесятый щелчок Архипов закрыл книгу, не закладывая.

– На сегодня хватит. Завтра сделаем еще.

Я погасил лампу над столом. Архипов погасил свою. Тренажер остался стоять на столе, поглощенный темнотой.

За окном ровно гудел завод. Снег падал крупными мокрыми хлопьями, был виден в свете уличного фонаря через окно, медленные тяжелые звезды, опускающиеся в темноту улицы.

Я лег на кровать на провисшую сетку. Плечо ныло.

Архипов уже спал лежа лицом к стене.

Глава 14Запрос

В понедельник, в конце ноября, после вечерней тренировки на стадионе «Локомотив», я зашел в раздевалку, переоделся из тренировочного костюма в свой пиджак и как обычно направился в общежитие. У выхода из ДЮСШ меня встретила дежурная по этажу, баба Шура, в платке поверх халата, с журналом в руке.

– Громов, Виктор Семенович тебя к себе зовет. Сразу в кабинет, до общежития не ходи.

– Понял.

Поднялся на второй этаж. В коридоре было пусто, все группы уже разошлись, тренеры в основном тоже. Из‑за двери Льва Борисовича донесся одинокий стук, он, видимо, разбирал инвентарь после своей последней группы.

Дверь Никитина двадцать четвертая. Я постучал.

– Заходи.

Никитин сидел за столом. На столе под настольной лампой с зеленым абажуром лежало развернутое письмо.

Бланк официальный, с типографским гербом РСФСР, штампом облспорткомитета в левом верхнем углу. Внизу синяя круглая печать и подпись от руки. Сбоку на столе конверт от этого письма, надорванный по верхнему краю.