Дмитрий Коровников
Курсант Империи – 10
Глава 1
Свой космодром мы не узнали.
Ну, то есть, конечно, это был тот же космодром – бетонные плиты, вышки, ангары, жара и пот, стекающий между лопатками от двойной гравитации, к которой организм за несколько недель столичной расслабухи успел благополучно отвыкнуть. Мышцы ныли, колени гудели, вещмешок на плечах весил как небольшой холодильник. Всё родное, всё знакомое.
Кроме одного.
Когда мы улетали с Новгорода-4, космодром был местом, куда раз в неделю садился транспортник, пара грузовиков и случайный челнок. Унылая бетонная пустыня с сонными диспетчерами и ящерицами, которые грелись на разметке взлётных полос.
Сейчас здесь творился ад. Организованный, но ад.
Десантные шаттлы стояли рядами – тупоносые, серые, с опущенными аппарелями, похожие на хищных рыб с разинутыми пастями. По аппарелям бежали – не шли, бежали – солдаты в бронескафах, с оружием, с ящиками. Бронетехника грохотала по бетону, оставляя борозды в стыках плит. Контейнеры с маркировкой «Боезапас» и «Осторожно, вашу мать» – это я прочитал на одном из них, кто-то из грузчиков постарался – штабелями уходили в трюмы тяжёлых платформ. Офицеры орали в коммуникаторы, сержанты орали на солдат, техники орали на сержантов. Воздух дрожал от двигателей, гари и начальственного рёва.
– Это чего? – спросил Толик, волочась рядом со мной.
– Это, Жгутиков, – Папа даже не замедлился, – называется «нас тут давно ждут, а нас всё нет». Ноги в руки. И бегом. Не задавай глупых вопросов!
И мы побежали.
Через лётное поле, между шаттлами, мимо строящихся колонн тягачей и погрузчиков. Шестеро штрафников в мятой форме после многодневного перелёта на раздолбанном грузовике – посреди хаоса военной машины, работающей на полных оборотах. Нас толкали, на нас матерились, нам уступали дорогу – последнее только когда видели Кроху, который нёсся впереди, как ледокол, раздвигая толпу корпусом.
Где-то позади, вне поля моего зрения, бежали Ипполит и Асклепия. Ипполит, судя по звукам, передвигался в двойной гравитации примерно так же грациозно, как рояль, которого пинают с лестницы. Асклепия, если верить периодическому визгу, в очередной раз роняла свой чемодан. Оборачиваться было некогда – Папа нёсся как паровоз, и горе тому, кто отстанет.
Временная база 13-го штрафного батальона, судя по уточненной информации из навигатора, обнаружилась у самого края космодрома – скопление модульных казарм и складских контейнеров, которое выглядело так, будто его ударило цунами. Половина казарм уже разобрана. Оставшаяся половина зияла распахнутыми дверями, из которых выносили ящики, матрасы, оружейные стойки. Штрафники сновали по территории с деловитостью муравьёв, у которых подожгли муравейник.
– О, живые!
Это крикнул рыжий Федосеев из второго взвода – я помнил его по первым неделям на Новгороде. Он тащил два ящика и свою сияющую физиономию.
– Е-моё, мы думали, вы свалили насовсем! Братан, ты чего вернулся? Тебя ж демоб…
– Потом! – рявкнул Папа, не сбавляя шага. – Где штаб?
– Вон там! Только Кнут рвёт и мечет – через два часа посадка, а у нас ещё…
Мы промчались мимо. Федосеев остался стоять с ящиками и открытым ртом.
У штабного модуля толпились люди – офицеры сверяли списки на планшетах, сержанты выстраивали очереди, кто-то протащил мимо раскладной стол, на котором ещё покачивался недопитый чай. Организованный бардак – самый страшный вид бардака, потому что выглядит как порядок, пока ты не внутри.
Папа протолкался к окошку дежурного. Назвался. Дежурный сержант – незнакомый, молодой, с усталым лицом бухгалтера в конце квартала – уткнулся в планшет, пролистал списки, и его брови поползли вверх.
– Рычков, Виктор Анатольевич. Старший сержант. Первый взвод, четвёртая рота… – Он поднял глаза. – Вы сняты с довольствия. Вы и ещё несколько человек помечены как не прибывший из увольнительной. Три часа просрочки.
– Знаю, – сказал Папа таким тоном, каким нормальные люди говорят «видел я твои списки в белых тапочках».
– Это самоволка, – продолжил дежурный, на интонацию не реагируя. – Рапорт уже подан. Ваш взвод в списках на погрузку пока не значится.
– А ты меня впиши, – Папа навис над окошком. – Обратно.
– Не имею полномочий. Обращайтесь к полковнику.
– Так я и обращаюсь. Через тебя.
– Полковник занят.
– А я свободен. Вот и соедини свободного с занятым.
Дежурный посмотрел на Папу. Потом – на Кроху, стоявшего за его спиной. Потом – снова на Папу. И потянулся к коммуникатору.
Мы ждали.
Толик привалился к стене модуля, прикрыв глаза. Мэри стояла неподвижно – скрестив руки, с выражением ленивой скуки, которое у неё означало «я наблюдаю за всем и каждым». Кроха нашёл где-то сухарь и сосредоточенно его грыз. Капеллан замер чуть в стороне, – то ли молился, то ли считал до десяти.
А я стоял, смотрел на хаос вокруг и пытался собрать картину воедино. Так. Батальон грузится на шаттлы. Шаттлы идут на орбиту. Куда же им ещё лететь. На орбите – эскадра, которую мы видели из иллюминатора «Антилопы»: крейсеры, эсминцы и десантные корабли. Это не ротация и не пересменка, как уже сказали мои старшие и более опытные товарищи… Ох, не нравится мне всё это!
Мои размышления прервал голос.
– О.
Одна буква. Один звук. Но в нём было столько тихого удовольствия, что у меня мгновенно заныло под ложечкой.
Я обернулся.
Лейтенант Свиблов стоял в трёх метрах от нас. Вышел из-за угла штабного модуля беззвучно, как появляются люди, привыкшие наблюдать, прежде чем быть замеченными. Электронные очки поблёскивали на переносице, форма сидела безупречно – но сам он изменился. Похудел, вытянулся, скулы заострились, лицо стало суше и злее. Выкарабкался значит.
Последний раз я видел Свиблова без сознания, в регенерирующей капсуле. Тогда он казался мне чуть ли не трупом. Но, труп выздоровел. И по его лицу было видно, что здоровье он намерен употребить не на благотворительность.
– Какие люди, – сказал Свиблов. – Рычков. И… Васильков?
Он подошёл ближе – неторопливо, как покупатель на рынке, присматривающийся к товару.
– Лейтенант, – неохотно встал я по стойке «смирно». – Рад видеть вас в строю.
– Серьёзно? – Свиблов чуть наклонил голову. – А мне сказали, ты демобилизован. Свободный человек. Что случилось – на воле не понравилось?
– Соскучился.
– По двойной гравитации?
– По вашему обществу, лейтенант.
Свиблов не улыбнулся. Он вообще не из тех, кто улыбается на шутки. Он из тех, кто их коллекционирует, чтобы потом использовать против тебя.
– Вы опоздали, – произнёс он, и голос стал деловым, сухим, как рапорт. – Неявка из увольнительной. – Он перевёл взгляд на Папу. – Это трибунал, сержант. Вы в курсе? Дополнительный срок. Каждому.
Вытянувшийся перед Свибловым Папа молчал. Стоял, глядя прямо перед собой. Уставная стойка, каменное лицо. Но я видел – желваки ходят, как поршни. Папа не из тех, кто боится лейтенантов, даже ядовитых. Папа боялся другого.
Потому что Свиблов, закончив фразу про трибунал, медленно перевёл взгляд на Капеллана.
И задержал его.
Капеллан стоял всё так же – чуть в стороне, руки сложены, лицо спокойное. Встретил взгляд Свиблова ровно, без моргания, с выражением человека, которому нечего скрывать. Идеально. Безупречно. Так смотрят люди, которые умеют скрывать.
Свиблов глядел на него три секунды. Четыре. Потом его правая рука – тонкая, с длинными пальцами – поднялась и коснулась груди под кителем. Машинально. Как чешут место, которое давно зажило, но иногда ещё зудит.
Он коснулся шрама, глядя на Капеллана.
Пять секунд. Тишина – на фоне грохота, рёва двигателей, матерщины грузчиков – тишина между тремя людьми: Свибловым, Капелланом и Папой. Тишина, в которой помещалась тёмная пещера, кровь на бронескафе и лапа богомола, ударившая не оттуда, откуда прилетают лапы богомолов.
