— Кристина, — произнес он ее имя, и оно звучало по-новому. Не как обращение, а как заклинание.
— Виктор, — ответила она, и в ее голосе было что-то, чего не было раньше. Тепло. Не физическое — ее тело оставалось холодным как лед — но эмоциональное.
Они остановились, но не отпустили друг друга. Музыка продолжала играть, но теперь она звучала как фон для чего-то более важного — для момента, когда два мертвых сердца попытались вспомнить, что значит биться в унисон.
— Поднимемся наверх, — предложила Кристина тихо. — Я хочу показать тебе северное сияние.
Путь к обсерватории лежал по витой ледяной лестнице, которая поднималась через самое сердце дворца к его высшей точке. С каждым пролетом воздух становился более разреженным, а магия сильнее. Стены лестницы были прозрачными, и через них было видно, как они поднимаются сквозь толщу ледяного дворца.
— Сегодня особенная ночь, — сказала Кристина, ведя Виктора вверх. — Северное сияние будет необычайно ярким. Я чувствую это в своей крови, в самой сути своего существа.
— Ты часто наблюдаешь за сиянием?
— Каждую ночь, когда оно появляется. Это единственная красота, которую я еще могу оценить. Когда я только стала тем, что есть сейчас, северное сияние было единственным, что напоминало мне о том, что в мире еще есть чудеса.
Виктор шел за ней, наблюдая, как ее фигура движется впереди. В ее походке была грация, которая завораживала — не человеческая грация, а что-то более совершенное, как движение воды или ветра.
— А что ты видела в сиянии? — спросил он.
— Души тех, кто умер с честью. Так говорили скальды в моем детстве. Свет воинов, которые пируют в чертогах Одина. Танец богов, радующихся храбрости смертных.
Упоминание Одина заставило Виктора нахмуриться. Всеотец был его создателем и его проклятием. Но сейчас, поднимаясь по ледяной лестнице рядом с Кристиной, он не хотел думать о своем божественном господине.
— А ты? — спросила Кристина, оглядываясь на него. — Что ты видел в северном сиянии, когда был человеком?
— Красоту. Просто красоту. Когда я был ребенком, отец говорил, что это танец богов. Что они радуются, видя, как смертные не сдаются перед лицом зимы.
— Возможно, они радуются нашей попытке стать снова живыми, — тихо сказала Кристина.
Они достигли обсерватории — круглой комнаты с прозрачными стенами и куполообразным потолком. Здесь не было мебели, только ледяная платформа в центре, с которой можно было наблюдать за небом. Весь мир лежал под ними — бескрайние льды, торосы, далекие горы на горизонте.
Но главным было небо. Оно пылало зелеными и синими огнями, северное сияние танцевало над ледяными просторами с необычайной яркостью. Полосы света перетекали друг в друга, создавая фантастические узоры, которые менялись каждую секунду.
— Невероятно, — прошептал Виктор.
— Да, — согласилась Кристина. — И это единственное, что не изменилось за все годы моего существования. Северное сияние все так же прекрасно, как и в ту ночь, когда я впервые увидела его из окна своей детской комнаты.
Они легли на ледяную платформу, глядя на северное сияние. Холод льда не беспокоил их — их тела давно перестали нуждаться в тепле. Они лежали рядом, но не касались друг друга, каждый погруженный в созерцание небесного танца.
— Знаешь, что я думаю, глядя на это? — сказала Кристина после долгого молчания.
— Что?
— Что мы не единственные, кто потерял человечность. Посмотри на этот свет — он прекрасен, но холоден. Он светит, но не греет. Он движется, но не живет. Мы все здесь — северное сияние, лед, ты и я — мы все прекрасные мертвецы.
Виктор повернулся на бок, чтобы посмотреть на нее. В свете северного сияния Кристина выглядела еще более неземной — ее кожа отражала зеленые и синие огни, волосы казались сотканными из самого света.
— Но ты все еще красивая, — сказал он, и слова эти удивили его самого. Он не планировал их произносить.
— Красота без жизни — это украшение для могилы, — ответила она, но в ее голосе не было горечи. Только констатация факта.
— Возможно. Но иногда украшения становятся искусством.
Кристина повернулась к нему, и их лица оказались совсем близко. В свете северного сияния ее глаза казались живыми, полными отражений небесных огней.
— Ты считаешь нас искусством?
— Я считаю нас попыткой. Попыткой стать чем-то большим, чем смертные. Может быть, мы не получили того, чего хотели, но мы получили что-то другое.
— Что именно?
— Время. Бесконечное время, чтобы понять, что мы потеряли. И, возможно, найти способ это вернуть.
Над ними северное сияние разгоралось особенно ярко, и весь купол обсерватории наполнился зеленым светом. В этом свете они видели друг друга такими, какие они есть — не людьми, не монстрами, а чем-то промежуточным, чем-то ищущим свое место в мире.
Кристина протянула руку и коснулась лица Виктора. Ее прикосновение было холодным, но в нем была нежность — эмоция, которую она считала утраченной навсегда.
— Когда ты касаешься меня, я почти помню, что значит чувствовать, — шепнула она.
— А когда ты смотришь на меня, я почти помню, что значит быть живым, — ответил он.
Они приближались друг к другу медленно, осторожно, как два осколка льда, которые могут либо слиться воедино, либо разбиться от столкновения. Их поцелуй был первым настоящим физическим проявлением близости между двумя существами, которые думали, что навсегда потеряли способность к интимности.
Губы Кристины были холодны как снег, но в них была мягкость, которой не было в остальном ее ледяном царстве. Виктор целовал ее осторожно, словно боясь, что она растает или разобьется. Но она отвечала на поцелуй с неожиданной страстью — не человеческой страстью, а чем-то новым, рожденным из их общего одиночества.
Когда они отстранились, в глазах каждого было что-то новое — не любовь в привычном смысле, но узнавание себя в другом.
— Это не то, что я чувствовала раньше, — сказала Кристина, касаясь своих губ. — Но это… что-то.
— Что-то, — согласился Виктор. — Может быть, это и есть то, на что мы способны теперь.
Над ними северное сияние достигало пика своей красоты. Зеленые и синие огни танцевали так быстро и ярко, что казалось, будто само небо празднует их первый момент близости.
Кристина села, и ее платье из снежинок начало рассыпаться, обнажая ее тело. В свете северного сияния ее кожа казалась выточенной из молочного стекла — совершенной, но холодной. Она не стыдилась своей наготы — стыд, как и многие другие эмоции, остался в человеческом прошлом.
— Твоя очередь, — сказала она просто.
Виктор снимал доспехи медленно, каждый элемент брони падал на ледяной пол со звоном. Под доспехами его тело было так же совершенно, как и тело Кристины — мускулы четко очерчены, кожа без единого изъяна, шрамы от человеческих битв исчезли, заменившись безупречностью бессмертия.
Но в отличие от Кристины, чья красота была холодна и статична, в теле Виктора была сдержанная сила — мощь, готовая взорваться в любой момент. Он выглядел как статуя бога войны, оживленная божественной волей.
— Мы оба совершенны, — констатировала Кристина, обводя взглядом его фигуру. — Но совершенство может быть проклятием.
— Почему?
— Потому что в человеческих несовершенствах была красота. Шрамы рассказывали истории. Морщины показывали прожитые годы. Мягкость говорила о доброте. Теперь мы как статуи — красивые, но безмолвные.
Виктор протянул руку и коснулся ее плеча. Ее кожа под его пальцами казалась теплее, чем обычно — или это было его воображение?
— Может быть, мы можем научиться рассказывать новые истории, — сказал он.
Кристина наклонилась к нему, и они поцеловались снова. На этот раз поцелуй длился дольше, становился глубже. Их тела прижимались друг к другу, и впервые за долгое время каждый из них ощущал физическое тепло, исходящее от другого существа.
— Здесь, — шепнула Кристина, ведя его к центру платформы. — Под светом богов. Пусть они видят, что их создания могут найти путь друг к другу.
