— Да я думала, ты знаешь, — она уставила на меня бездонные голубые озера глаз. — Зачем болтать попусту? Мы же ведь здесь не просто так, Бренн. Нас притащили сюда, как козу на веревке, я это чувствую. Причем притащили нас обоих. Столько странных событий произошло, но все они привели к тому, что мы встретились с этой неимоверно богатой бабой, которая улыбается нам во весь рот. Она не может нам улыбаться, Бренн! Этого просто не может быть. Мы для нее просто два клопа. Она не видит в нас людей. Мы для чего-то нужны ей. Ей и ее сыну. Теперь вот стало понятно, для чего. Ты заложник, который обеспечит покорность отца.
— А ты — заложник, который обеспечит мою покорность, — догадался, наконец, я.
— Не я, мы, — поправила Эпона. — Я и мое дитя. Мне рожать к лету.
— Да… как… — я вскочил и уставился на нее, словно не узнавая.
— Нет, вы, мужи, словно с неба свалились, — Эпона с мучительным стоном закатила глаза. — Мы с тобой чем в постели занимаемся? Так вот, от этого бывают дети, дар Великой Матери и богини Росмерты. Ты этого не знал, Бренн? Или ты не догадывался, чем все закончится, когда на мне женился?
— Да нет, догадывался, конечно, — промямлил я. — Но все равно, это как-то неожиданно…
— Я боюсь, Бренн, — сказала вдруг она, снова положив голову на мое плечо. — С того самого дня, как все поняла, и боюсь. Я чувствую себя зернышком между камнями жерновов. Знаешь, чего бы я сейчас хотела больше всего на свете? Снова оказаться в той кладовке с метлами, где мы с тобой целовались. Там мне было куда лучше, чем в этом проклятом дворце. Ненавижу его. И Эрано, эту ледяную суку, тоже ненавижу. Я до этого думала, что самая скверная баба на свете — это Гестайя, соседка по комнате. Но я клянусь тебе, муж мой, когда встречу Гестайю, то брошусь ей на грудь и расцелую. Она же простая деревенщина, безобидная врунья и сплетница. А Эрано нас с тобой в раскаленную печь засунет, если это хоть немного поможет ее драгоценному сыночку. Она ведь все и затеяла. Хочет, чтобы он свою карету гербом с бычьей башкой украсил. И ради этого целые народы готова в труху стереть.
— Это не она, — вяло поспорил я. — Эту игру давно ведут.
— Она, — уверенно ответила Эпона. — Я чувствую. Игра, может, и долгая, да только последний акт исполняет госпожа Эрано. Я тебе точно говорю. Она возможность для своего сына усмотрела, вот и вцепилась в нее когтями. Хочет из него покорителя Загорья сделать.
— Эрано сказала, что он помощником к префекту пойдет, — вспомнил я.
— Что-то он туда не спешит, — мрачно ответила жена. — Кстати, она не сказала, когда именно он туда пойдет, и не сказала, каковы будут границы префектуры. Да и вообще, ей соврать… Нас этот жрец не выпустит из своих когтей, Бренн. Я чуть от страха не померла, когда в его глаза посмотрела. Может, сбежим отсюда?
— Нет, — сказал я подумав. — Некуда нам бежать. Нас все равно найдут. Я хочу поломать их игру, любовь моя.
Эпона снова поднялась на локте и пристально посмотрела на меня. А ведь моя жена даже во сне прекрасна, сияя какой-то ангельской, чистой красотой. Точеный нос, прелестный овал лица и алые губы. Я до сих пор налюбоваться ей не могу. Она сказала.
— Когда будешь ломать их игру, Бренн, не поломай заодно и нашу жизнь. Она только началась. Я еще хочу родить полдюжины ребятишек, похожих на тебя.
Эпона снова устроилась на моем плече и мерно засопела. Она спит. Елки-палки, да она же спит! Она искренне верит, что я смогу это сделать. Верит даже больше, чем я сам. Или, наоборот, так она просит, чтобы я смирился с неизбежным? Просит, потому что ей щедро заплатили, публично унизив ради ее семейного счастья уважаемого купца. Эпона очень тонко чувствует такие вещи, куда лучше, чем я. Бренн точно согласился бы на предложенные условия. А я… А я, наверное, не смогу. Проклятое советское воспитание! Я ведь и в прошлой жизни таким же дураком был. Потому и остался без своего дворца.
1 Медиолан — совр. Милан. Город основан кельтами инсубрами около 600 года до н.э.
2 Герговия, главный город арвернов, находилась неподалеку от современного города Клермон-Ферран, столицы региона Овернь. Галльские укрепления, или оппидум, были расположены на высоком плато, которое само по себе являлось природной крепостью.
Глава 14
День Великого Солнца. Сегодня скачки, а потому весь город сейчас на ипподроме. Вообще весь, даже те, кто не может ходить. Их туда принесли. Если житель Сиракуз не пришел на скачки поболеть за своих, значит, он уже умер. Гигантский овал, в котором помещается несколько сотен тысяч человек, вынесен далеко за город, уж слишком он велик. С раннего утра туда идут толпы простонародья и катят кареты знати. Семьи ванакса и ванассы тоже будут там, как и семьи эвпатридов, которые занимают строго отведенные им места. Первые ряды предназначены для жрецов и знати. Следующие — для гильдейских купцов, офицеров и кентархов кораблей. Выше них сидят мастеровые, лавочники и приказчики. А на самом верху — простонародье, имеющее гражданство. Метеков, живущих в столице иноземцев, на ипподром не впускают, как бы богаты они ни были. Вот поэтому ни мы с Эпоной, ни пизанцы, ни купцы из других городов сюда никогда не попадем. А ведь хочется! До зубовного скрежета хочется. Говорят, что как бы ни была пуста казна ванакса, игры все равно будут поражать великолепием и выдумкой. У здешних устроителей тысячелетний опыт. Голливуд нервно курит в сторонке. По сравнению с этими ребятами тамошние режиссеры — просто скороспелые выскочки.
На ипподроме устраивают не только забеги колесниц. Это обыденная забава, хоть и любимая в Талассии абсолютно всеми, от матроса до великого жреца. Здесь проводят травлю зверей, когда лучшие охотники показывают свое мастерство. А еще, говорят, отчаянно интригуют доморощенные ланисты, которые пытаются протащить на потеху публике гладиаторские бои. Идут слухи, что они близки к успеху. Новая забава завоевывает сердца знати, пресыщенной развлечениями, а настоящая кровь щекочет нервы посильнее заячьей охоты.
А вот я и десяток других чудаков стоим около храма Священной крови, который откроет сегодня двери Лабиринта. Жрецы хитры. Они впускают туда людей только в дни скачек, отчего число желающих побродить по подземельям становится исчезающе мало. Ну какой истинный талассиец, скажите на милость, пропустит скачки, которых ждал целых три месяца. Да ни за что! Только эвпатриды из юных и горячих проходят этот путь, да возвышенные чудаки, верящие в чудо. И я вот… Я посмотрел по сторонам, и мой взгляд зацепился за странное поле, усеянное невысокими колодцами. Я не обратил на них внимания в прошлый раз.
— Это же световые шахты!
Я даже присвистнул. А Лабиринт, оказывается, огромный. Он занимает все пространство между храмом и пирамидой. Гектара четыре точно будет…
Пожилой жрец, одетый в белый лен до пят, вышел на улицу и уставился на нас укоризненным взглядом. Ему до смерти надоели толпы неугомонных дураков, ищущих легкой славы, но он с достоинством исполняет свой долг. Он даже по матери нас не кроет, хотя, по глазам вижу, ему этого очень хочется.
— Пойдемте, дети мои, — надтреснутым голосом произнес он и повернулся, не сомневаясь, что мы последуем за ним. А правда, куда мы денемся?
Знакомая прохлада храма Священной крови погрузила нас в полутьму. Нужно привыкнуть к тусклому свету ламп. Я привык, и вот уже могу разглядеть земелю Энея, который насмешливо смотрит на меня с шестиметровой высоты. Если скульптура не врет, он типичный представитель Ближнего Востока и Малой Азии. Только у него бородка короткая и волосы до плеч, а сейчас так не носят. В легионах оставляют только усы, бороду скоблят начисто, да и голову стригут коротко, почти под ноль. Как я слышал на занятиях, этому весьма поспособствовала эпидемия, похожая на чуму. «Черная смерть» тут еще не гуляла, но то один мор, то другой косит народ с постоянством, достойным лучшего применения. То какую-то особенно поганую малярию занесут, то дизентерию, которая повально косит нецивилизованные окраины, пьющие из луж, то вот такое подобие чумы, от которого целые деревни сгорают в считаные дни. Только карантинные меры и спасают страну. Насквозь забюрократизированная Автократория умеет гасить такие вспышки, в отличие от Мидии, где они убивают порой целые города.
