Я кивнул, и Петр, не произнеся ни слова, исчез, словно тень. Оставшись один, я сбросил с себя пальто, жилет, снял ремень с кобурой, положил кольт на прикроватный столик. Затем поразмыслив, сначала разрядил револьвер, почистил его. Оружие требует ухода. Потом разделся и погрузился в горячую воду. Я чувствовал, как усталость покидает меня, как тепло проникает в каждую клеточку тела. В голове проносились мысли — Россия, опасная, непредсказуемая, но такая манящая.
После ванны я оделся в свежий костюм, который уже ждал меня на кровати. Петр, словно призрак, появился из ниоткуда, чтобы помочь мне завязать галстук. Он был идеальным слугой — невидимым, но всегда готовым услужить. Здорово Поляков дрессирует людей.
— Господин Уайт, — произнес Петр, — Лазарь Соломонович просил передать, что для вас приготовлен отдельный рабочий кабинет. Он находится в конце коридора.
Я пошел по указанному направлению. Кабинет оказался просторным, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. В нем царила тишина, лишь изредка нарушаемая тиканьем часов на стене. На столе, что меня особенно порадовало, стоял телефон, а в углу весело потрескивал камин, отбрасывая на стены и пол мягкие, красные блики.
Я сел за стол, положил на него блокнот. Мои мысли, до этого блуждавшие где-то далеко, вновь сосредоточились на делах. Нужно было обдумать стратегию. Еврейские банкиры и староверы-промышленники. Вот, кто мне нужен был в Москве. Каждый должен был занять свое место в будущей игре.
Поляков. Иван Большой. Сергей Александрович. Все они были частью этой сложной, запутанной игры, в которой я должен был занять свое место.
Едва я успел раскрыть блокнот и начать рисовать пересекающиеся круги, как в дверь тихо постучали.
— Войдите, — сказал я.
Дверь открылась, и на пороге появился Поляков. Глаза страдальческие, в руках мнет бумажку.
— Нас вызывает к себе полковники Трепов. Обер-полицмейстер Москвы. Вот, прислал записку.
Банкир показал мне издали бумажку.
— Быстро ему доложили — пожал плечами я — Что же… Идите, раз надо.
— А вы⁈
— У меня другие планы. Хочу пройтись по Москве, заглянуть на Красную площадь.
— Так нельзя! Трепов очень мстительный. Настоящий держиморда из Ревизора Гоголя.
— Видите ли, Лазарь Соломонович, я иностранный подданный. Приказывать мне Трепов не может. Если полковнику что-то надо — пусть является сам.
Поляков побледнел.
— Это все плохо кончится!
— Об этом и речь! — я встал, заглянул в глаза банкира — Держиморды во власти всегда плохо кончают. Впрочем, подданным от этого не легче.
— Что же делать⁈
— Менять правящий класс. Да вы и сами понимаете это. Где-то глубоко внутри. Мало заработать миллионы, креститься, получить своими огромными пожертвованиями личное дворянство… Все это не гарантирует вам, ни-че-го. Любой Трепов может сломать вам и вашим близким жизнь по щелчку пальцев. А если верить, товарищам марксистам — все должно быть ровно наоборот. Деньги рождают власть.
— Опасные речи ведете!
— Отнюдь. Буржуазная революция — неизбежна. Чем больше будет богатых банкиров, промышленников, тем больше они будут хотеть власти. Рано или поздно ее получат. Надолго ли? И какой ценой? Вот в чем вопрос.
— По Марксу после буржуазной революции, победит пролетариат, что осознает свои права и задачи. Вы и в это верите?
— Нет, не верю — я подошел к камину, поворошил кочергой угли — Равенство и братство невозможно. Если вдруг социалисты, скажем самые фанатичные из них, получат власть — а это я, кстати, вполне допускаю — то они сразу начнут строить кастовое общество. Увы, иерархия — врожденная потребность человека. В силу плановой, административной экономики, без свободного капитала, без частной собственности, я тоже не верю. Бюрократия все убивает. Но нам и не нужно думать так далеко — будет ли в мире коммунизм или нет… Я считаю, что построить буржуазную Россию с конституцией, выборным правительством вполне возможно.
Банкир тяжело сел в кресло, задумался. И явно не о Трепове. Пока он размышлял, я взял записку из его рук.
Бумага, плотная, гербовая, была написана каллиграфическим почерком, но слова, напечатанные на ней, были сухими, официальными.
«Милостивый государь, Лазарь Соломонович! Прошу незамедлительно прибыть ко мне. Это в ваших интересах. И захватите своего иностранного гостя. Трепов».
Нет, мне точно идти с Поляковым не надо. Обер-полицмейстер начнет нам выговаривать, вспылю, неизвестно, чем все это закончится.
— Что же… — Поляков, наконец, очнулся — С Треповым я все решу, он очень любит деньги…
— Все компенсирую — отмахнулся я — А вы соберите ка на днях самых крупных московских тузов. Рябушинских, Морозовых, кто там еще…
— Итон, вы хотите моей смерти!
— Все умрем. Но как говорят в Японии — «Путь самурая — это смерть»
* * *
Едва за Лазарем Поляковым закрылась дверь моего временного кабинета, я почувствовал странное облегчение. Он ушел, и вместе с ним на время исчезло ощущение нарастающего напряжения, которое неизбежно возникало в его присутствии. Его хватка, его проницательный взгляд, его постоянная потребность в контроле — все это давило, сковывало. А сейчас, оставшись один, я ощутил прилив почти мальчишеской свободы. За окном, в распахнутую створку, врывался свежий, еще прохладный, но уже по-весеннему душистый воздух Москвы. Пахло влажной землей, распускающимися почками и какой-то неуловимой сладостью, которую я, прожив столько лет вдали от Родины, уже и позабыл.
Я быстро завязал галстук, поправил воротник. Пальто оставил в прихожей — погода позволяла. Взяв свою верную трость и спустился вниз, где Петр, уже ждал, чтобы открыть входную дверь и провести щеточкой по плечам пиджака.
— Желаете, чтобы я вызвал вам экипаж, господин Уайт? — поинтересовался он
— Нет, — ответил я, — Пожалуй пройдусь пешком. Хочу подышать Москвой, почувствовать ее.
Лакей едва заметно приподнял бровь, но ничего не сказал, лишь склонил голову и распахнул дверь.
Я вышел на Тверской бульвар. Весна в Москве была в разгаре, и город, казалось, просыпался от долгого зимнего сна. Солнце, хоть и бледное, но уже греющее, пробивалось сквозь молодую листву деревьев, распускающихся нежными, клейкими почками. Воздух был наполнен щебетом воробьев и какой-то особой, звенящей тишиной, которая бывает только когда пробуждается природа. На бульваре, ухоженном, с подстриженными кустами и аккуратными скамейками, гуляли люди.
Москвичи, в отличие от петербуржцев, казались более открытыми, менее чопорными. Их лица были оживленными, их разговоры — громкими, эмоциональными. Попадались мне и молоденькие курсистки, спешащие куда-то по своим студенческим делам, их шляпки, украшенные искусственными цветами и перьями, кокетливо покачивались при каждом шаге. Они были одеты в строгие, но элегантные платья, их юбки, чуть укороченные по моде, обнажали изящные ботильоны. В их глазах читалась какая-то особая, девичья непосредственность, смешанная с амбициями и жаждой новой жизни. Они смеялись, перешептывались, бросали заинтересованные взгляды на проходящих мимо молодых людей, и я ловил себя на мысли, что с интересом разглядываю их, отмечая каждую деталь их нарядов, каждую живую эмоцию на их лицах.
Мимо проезжали собственные экипажи, запряженные холеными рысаками. В них сидели замужние дамы, их платья, сшитые по последней европейской моде, были украшены уже перьями. Они не спешили, лишь изредка бросая взгляды на прохожих, словно оценивая их.
Я шел не спеша, наслаждаясь каждым мгновением. Тверская улица была широкой, многолюдной. Доходные дома, магазины, трактиры — все это пестрело вывесками, написанными старым, витиеватым шрифтом. Запах свежей выпечки смешивался с ароматом духов, конского навоза и угольного дыма. Жизнь кипела, бурлила, неся в себе какой-то особый, неспешный, но уверенный ритм.
Вскоре я увидел отделение почты. Кирпичное здание с массивными окнами, украшенными коваными решетками. Здесь царила особая атмосфера — люди спешили, их лица были сосредоточенными, а голоса — тихими. Я зашел внутрь. Очередь у окошек была небольшой, и я быстро добрался до свободного места.
