— Ха-ха-ха! — неудержимо, в голос хохотал всегда серьезный Паисий.
Рыбья Кровь смотрел на него без всякого гнева, ему достаточно было того, что он все это сумел ясно высказать на чужом языке и перед единственным человеком, способным это как следует оценить.
— Извини, — сказал священник, успокаиваясь. — Теперь я понимаю, как ты смог выучить по свиткам наш язык. А ты вообще меняешься за последние годы или нет?
Вопрос прозвучал неожиданно. Конечно, меняюсь, собирался заявить Дарник, вот стал князем, воюю в тысяче верст от дома, даже по жене стал скучать.
— Зачем мне меняться? Раз всё вокруг мне подчиняется, меняться нет никакого смысла. Становлюсь опытней, осторожней, ну и достаточно.
— И тебя вполне устраивает то, какой ты есть? Ничего не хочется в себе поменять?
— Чем ваша вера мне больше всего смешна, так это тем, что можно грешить, а потом легко замаливать свои грехи. Нет уж! Пусть все мои грехи останутся при мне, и ни перед кем никогда я за них не буду просить прощения. А еще я люблю делать так! — Князь взял с доски две фигуры, с нарушением правил перенес их через ряд черных пешек и поставил мат черному королю — мол, на сегодня откровений хватит!
Подобные разговоры приятно возбуждали Дарника, в то же время они оставляли в его душе некое беспокойство и недовольство собой. Это почему-то напоминало ему рассказы храброго воина у костра про свои боевые подвиги. Раз рассказывает, значит, уже ничего лучше этого не совершит. И, рассказывая чужеземному священнику о своих сокровенных размышлениях, князь невольно сравнивал себя с таким вот болтливым воякой. Битва на то, чтобы убивать, а не кичиться своей смелостью, так и проживаемая тобой жизнь на то, чтобы открывать и открывать для себя что-то новое, а не сообщать кому-то о своих вчерашних мыслях. А раз сообщаешь, значит, остановился и топчешься на месте.
Однако все эти приятности и сомнения тотчас отступили в сторону, едва мирарх столь ясно и четко заявил о долгосрочном пребывании словен на Крите. В договоре, подписанном в Дикее, действительно ничего не говорилось о сроке пребывания липовского войска на ромейской службе. Там просто указывалось количество милиарисиев, которые полагались всем воинам и воеводам за каждые десять дней его службы, причем без учета выбывших из строя убитых и раненых словен. Суммы набегали немалые. И здравый ум говорил, что по пустякам держать столь дорогих наемников нет никакого резона.
Но когда пришедший с Родоса дромон привез всем дарникцам жалованье сразу за двенадцать декад, князь с изумлением понял, что ромейских чиновников баснословные государственные расходы не слишком волнуют. Напротив, чем больше золота на военные действия они выкачают из столицы, тем им самим лучше и сытнее существовать. Поэтому, в самом деле, может статься, что словен отпустят только тогда, когда на Крите не останется последнего араба. Кроме того, получая и накапливая слишком щедрую казну, сами липовцы становятся лакомой добычей для любых разбойников и пиратов. Будучи вместе в одном кулаке, они, конечно, не по зубам мелким хищникам. Однако, когда ослабевшие от ран и потерь поплывут назад на нескольких дромонах, да еще морские бури заставят дромоны пробираться домой по одиночке, тут-то и жди пиратских нападений.
Своим воеводам Дарник поостерегся это объяснять — не хотел заранее поднимать панику. Но сам усиленно размышлял, как выбраться из получившейся от его недогадливости ловушки. И когда, месяц спустя, на перевал вновь пожаловал мирарх, князь знал, что ему делать.
— Твоему войску новое задание, — объявил Калистос. — Пройдете вдоль всего северного берега от Элунды до Акротири, накрепко соедините восток острова с западом.
— А кто останется здесь?
— Перевал займут италики.
— У них не получится поддерживать перемирие с Нагибом.
— Никакого перемирия нет. Ты уйдешь, и оно закончится.
— Но я ведь останусь на острове?
— И что с того?
— Получится, что я нарушил заключенный договор.
Золотое Руно нетерпеливо передернул плечами:
— Что ты предлагаешь?
— Уйти моему войску с острова совсем.
— Это невозможно, — строго произнес мирарх.
— Мои воины уже год не видели своих семей и хотят домой.
— У ромеев тоже есть семьи, и никто их домой не отпускает.
— Я слышал, две тагмы сербов ты отправляешь на границу с Болгарией. Я должен отправиться вместе с ними.
— Это тоже невозможно.
— Все ведь зависит от письма, которое ты пошлешь стратигу Родоса. Если там будет сказано, что в словенском войске теперь нет необходимости на Крите и лучше нас перевести на войну с Болгарией, то стратиг так и сделает.
Калистос мрачно смотрел на Дарника.
— Ты диктуешь мне свои условия? Это бунт?
— Вчера приходили посланцы от Нагиба, — на ходу придумал князь. — Они знают, что мы намерены уйти с Крита и готовы помочь в этом.
— Если вы так не хотите воевать, то вы не будете воевать и против болгар. Выйдет, что я пошлю туда войско предателей, — заключил Золотое Руно.
— Ты пошлешь туда войско, которое сметет все на своем пути по дороге домой, — уточнил Дарник.
О том, будут ли липовцы отбиваться в случае прихода на перевал ромеев, не было сказано ни слова, но Калистос в этом ничуть не сомневался. А соединение словен с арабами вообще могло явиться полной катастрофой, особенно после того, как мирарх красочно доложил в письме родосскому стратигу об успехах своей зимней кампании.
Золотое Руно уходил с перевала, как всегда безмятежно улыбаясь, но в том, что он в крайнем бешенстве, сомневаться не приходилось. Неделя прошла в напряжении, князь даже перевел в ближние к Элунде вежи лучшие полусотни с тайным приказом больше остерегаться ромеев, чем арабов. В камышовых зарослях уже не таясь спешно заканчивали строительство дракаров. Потом от одного из сербских сотских Дарник узнал, что Калистос среди комитов обмолвился о том, что теперь словене здесь на острове не очень-то и нужны. Это была весьма красноречивая обмолвка. Окончательно все стало ясно еще через месяц, когда в Элунду прибыли новые тагмы ромеев и хорватов, а липовцам и сербам было велено грузиться на их дромоны и отправляться на войну с Болгарией.
Как Дарник и предполагал, за все выполненные пленными работы ему не заплатили ни медного фолиса.
— Я думаю, после твоего отъезда Нагиб тут же разрушит все твои мосты и обвалит все тропы, — рассудил приехавший с тагмами родосский менсор, отвечающий за крепостные постройки.
Он как в воду глядел. Еще не убрали мостки за последними поднимающимися на суда липовскими ватагами, как в Элунду прискакал гонец с известием, что лагерь пленных захвачен арабами, а охранная тагма италиков целиком ими перебита.
— Скорей жми на весла, ребята! — покрикивали на воинов полусотские. — Это уже не наша забота.
9
И снова море, снова движение, снова дальние горизонты.
В день весеннего равноденствия Дарнику исполнилось двадцать лет. Казалось, что он достиг высшего пика жизни: ничего не утратил из юношеской безоглядности и порывистости, а лишь прибавил себе зрелого умения верно распределять свои силы, мысли и чувства. Потерпев неудачу в дружбе с мирархом, он вполне сознательно решил сдружиться с собственными воеводами. Хватит выставлять себя суровым одиночкой с подчеркнуто ровным отношением ко всем своим подчиненным! Конечно, после долговременной отстраненности не стоило пугать боевых соратников расспросами о семье или о том, что им больше нравится. Зато можно было внимательней прислушиваться и запоминать то, как они подшучивают друг над другом, чтобы хоть по этим намекам лучше представить, чем кроме войны наполнена их жизнь.
Пять больших остановок на островах сделало словенско-сербское войско, прежде чем достигнуло македонской фемы. Иногда суда просто сближались, чтобы воины могли вволю позубоскалить между собой, И не меньше десяти раз Рыбья Кровь с Адаш, отцом Паисием и двумя — четырьмя арсами пересаживался на другой дромон или дракар. Воины принимающего князя судна почитали это за большую честь и старались выглядеть особыми удальцами.
