Это — не тридцать два центнера. Не газификация. Не Продовольственная программа. Это — листок со стихами в кармане пиджака. И — важнее всего остального. Вместе взятого.
Катина осень.
Хорошая осень.
Глава 13
Газ пришёл в январе.
Не весной, как обещали в письме из Мингазпрома, — раньше. На два месяца раньше. Проектно-изыскательские работы — осень, как по графику. Строительство отвода — начали в ноябре, когда земля ещё не промёрзла до конца, и — гнали. Двенадцать километров трубы — от магистрали до Рассветово — уложили за шесть недель. Бригада трубоукладчиков из Курска — двадцать человек, два экскаватора, сварочный агрегат — работали в две смены. Я ездил смотреть каждые три дня: труба ползла по полю, как жёлтая змея, — метр за метром, от магистрали к деревне.
Подключение — четырнадцатого января. Четверг. Минус восемь, ветер, солнце — зимнее, белое, декоративное. У газораспределительной станции на въезде в деревню — человек двадцать: я, Сухоруков (приехал — куда без него: газификация передового хозяйства — его строчка в отчёте), инженер из Курскоблгаза — молодой, серьёзный, в оранжевой каске, — и деревенские. Просто пришли — посмотреть.
Инженер проверил давление, открыл вентиль, посмотрел на манометр. Кивнул.
— Газ подан, — сказал он.
Два слова. Без пафоса, без речей, без красных ленточек. Инженер сделал свою работу — открыл вентиль и сказал два слова. Но — эти два слова означали: Рассветово — больше не деревня с печным отоплением. Рассветово — деревня с газом. Как город. Почти.
Сухоруков пожал мне руку — крепко, с выражением человека, который записывает чужие заслуги в свой актив и не стесняется этого.
— Поздравляю, Дорохов, — сказал он. — Первое газифицированное хозяйство в районе.
— Спасибо, Пётр Андреевич. Это — общая работа.
— Общая, общая, — согласился он. И добавил тише: — Только в отчёте — я напишу, что район обеспечил. Не возражаешь?
— Не возражаю, — сказал я. — Пишите.
Сухоруков — предсказуем, как восход солнца. Чужие заслуги — свой отчёт. Но — прикрывает. Но — помогает. Баланс.
Первые дома подключали неделю.
Правление — первым. Не потому что председатель — главный, а потому что — «проверить». Газовый котёл — в подвале, который Ион углубил осенью (молдаване — по-прежнему в Рассветово; Ион сказал: «Ещё одна зима, потом — домой»; я не верил — Ион говорил это каждую осень). Котёл — ГК-1, советский, чугунный, тяжёлый как совесть. Василий Степанович подключил за день — и правление перестало пахнуть углём. Впервые за всю свою историю.
Школа — вторым. Валентина стояла у нового котла и смотрела так, как смотрят люди на чудо: молча, с блестящими глазами. Школьная котельная — бич её директорства: кочегар, уголь, зола, вечный страх, что трубы лопнут, что кочегар запьёт (не запил — Павел проследил, но — страх оставался). Теперь — газовый котёл. Автоматика. Нет кочегара — нет проблемы.
— Паш, — сказала Валентина, — я три года мечтала, чтобы школа не пахла углём.
— Теперь — не пахнет.
— Теперь — не пахнет, — повторила она. И — улыбнулась. Той улыбкой, которая стоила двенадцати километров трубы.
Клуб — третьим. Таисия Ивановна обошла помещение, потрогала батареи (тёплые!), подняла голову к потолку (не капает!) и сказала: «Палваслич, теперь у нас — как в городском Доме культуры. Только лучше. У нас — Мишкин радиоузел.»
Кузьмичёвы — четвёртыми. Тамара — ждала газ, как ждут праздника: с утра — вымыла кухню, поставила на новую газовую плиту (двухконфорочную, привезённую из Курска) чайник и — включила. Синий огонь — ровный, послушный, без дыма, без копоти, без двадцати минут растопки.
Чайник закипел за четыре минуты.
Тамара — заплакала. Привычно, по-тамариному: от счастья, от облегчения, от того, что тридцать лет колоть дрова и топить печь — кончились. За четыре минуты.
Потом — напекла пирогов. И пришла в правление — с противнем, горячим, в полотенце.
— Палваслич, — сказала она, ставя противень на мой стол, рядом с квартальным отчётом и Катиным рисунком (школа с газовой трубой и кошкой на крыше), — пироги. На газу. Быстро — в два раза. Вкус — тот же. Нет, лучше!
— Лучше? — спросил я, беря пирог (с капустой — горячий, пышный, пахнущий так, что квартальный отчёт мгновенно потерял привлекательность).
— Лучше! Жар — ровный. Не как в печке — то перегреет, то остынет. Ровный! Тесто — поднимается правильно!
Тамара объясняла термодинамику газового нагрева с точностью, которой позавидовал бы профессор физики. Только без терминов — на языке пирогов. Деревенская наука — не хуже академической, просто единицы измерения другие.
Дороховы — пятыми. Наш дом. Газовая плита — на кухне, котёл — в пристройке. Катя включила конфорку — и стояла, смотрела на синее пламя, завороженная.
— Голубой, — сказала она тихо. — Правда — голубой.
— Правда, — сказал я.
— Красиво.
— Красиво.
Мишка — из своей комнаты — крикнул:
— А паяльник от газа можно запитать?
— Нельзя, — сказал я.
— Жалко.
Мишка.
К концу января — подключили двадцать домов. К концу февраля — все. Вся деревня — на газе. Печи — не разбирали (резерв, на случай аварии; Кузьмич сказал: «Мало ли — труба лопнет, а зима — зима»; практичный, как всегда). Но — топили теперь редко: зачем, если из трубы — огонь?
Дед Никита — девяносто один год, валенки круглый год, комментарий ко всему — стоял у своей калитки, смотрел, как монтажники тянут трубу к соседскому дому, и сказал:
— Огонь из трубы. Что дальше — вода из стены?
— Будет и вода, дед Никита, — сказал я. — Потом.
— Потом — это когда?
— Когда-нибудь.
— Ну, — сказал дед Никита, — я подожду.
Ему девяносто один. Он — подождёт. Потому что «пока дышу — праздную» — его формула. И газ из трубы — ещё один повод.
Февраль. Правление. Кабинет.
На столе — план на восемьдесят второй год. Крюков — справа, с тетрадью. Зинаида Фёдоровна — слева, со счётами и ведомостями. Я — посередине, с блокнотом.
Совещание — втроём. Без бригадиров, без Нины, без Лёхи. Стратегическое планирование — узким составом. В «ЮгАгро» это называлось «стратегическая сессия топ-менеджмента». Здесь — «Палваслич, Иван Фёдорович, посидим, посчитаем».
— Итого по площадям, — говорил Крюков, водя карандашом по тетради. — Четыре тысячи гектаров.
Четыре тысячи. Было три шестьсот — станет четыре тысячи. Рост — за счёт залежей третьей очереди: ещё четыреста гектаров, которые подняли осенью. Итого залежей — тысяча двести: первая очередь (третий сезон, ожидание — двадцать семь — двадцать восемь), вторая очередь (второй сезон, ожидание — двадцать два), третья (первый сезон, ожидание — пятнадцать — шестнадцать). «Рассвет» за четыре года вырос на сорок процентов по площади. На сорок — без единого гектара, купленного или отнятого. Только залежи, только восстановление того, что было заброшено.
— По культурам — без сюрпризов, — продолжал Крюков. — Озимая пшеница — основная. Ячмень, свёкла, кукуруза на силос — как в прошлом году. Новое — подсолнечник, сто гектаров, пробный участок. На залежах второй очереди — почва подходит.
— Подсолнечник? — переспросил я.
— Масличная культура. Рентабельность — выше зерновых. Семечка — дефицит, подсолнечное масло — тоже. Если получится — это ещё одна линия переработки.
Крюков думал — на два хода вперёд. Подсолнечник → подсолнечное масло → переработка → прибыль. Вертикальная интеграция — второй этаж. Антонина со своим сливочным маслом — первый. Подсолнечное — второй. Когда-нибудь — третий: мука, хлеб. Но это — потом.
— Переработка, — сказал я. — Расширение. Колбасный цех.
Зинаида Фёдоровна подняла голову от счётов. Колбасный цех — это новые затраты, новая бухгалтерия, новая головная боль. Зинаида Фёдоровна не любила головную боль — она любила, когда цифры сходились. Новые цифры — это риск, что не сойдутся.
— Колбасный цех — это оборудование, — сказала она. — Мясорубки промышленные, коптильня, формы, холодильник. Откуда?
