Оглянувшись, Ло Чжоу опустился на лавку, спихнув на пол оставленные на ней теплые плащи.
— Очень неожиданно, — пропел он и достал веер. Темно-синий шелк платья водопадом стек по коленям и расплескался у ног, скрывая потертые доски. — Много вопросов. Оставим эмоции, у меня мало времени, а у вас его и вовсе нет.
— Что с Котом? — Ши Мин медленно, шаг за шагом, приблизился к Мастеру, кружа рядом с ним, как возле ядовитой змеи. Он казался спокойным.
— Жив, — пожал плечами министр. В глазах его зажглись смешливые огоньки. — Животные восстанавливаются куда быстрее людей. Не переживай, твой зверинец весьма живуч.
— Почему ты не сказал ничего о том, что Юкай жив? — тем же ровным и бессмысленным тоном продолжил Ши Мин и остановился.
Ло Чжоу прикрыл глаза.
— Из врожденной злобности, как же иначе, — пожал он плечами. — Из желания отравить вам жизнь. Очень люблю делать людям больно.
Смазанная тень мелькнула в воздухе — и Мастер с негромким вскриком рухнул спиной на пол.
— Я убью тебя, — прошипел Ши Мин, стискивая бледное горло. Пылающий от долго сдерживаемой злости, он оседлал свою жертву и медленно сжимал пальцы, выдавливая из нее остатки воздуха.
Мастер придушенно захрипел, но губы его кривила усмешка.
— Ши Мин! — рявкнул Ду Цзыян и быстро поднялся на ноги. Костыль глухо стукнул.
— Он ничего не скажет, если вы его прикончите, — неприязненно согласился Вэй Чиен.
Прибежавшая на шум Ду Цзылу крепко зажмурилась. Ее лицо было бледным, а на щеках цвели алым два лихорадочных пятна.
— Хватит врать, — процедил Ши Мин и, помедлив мгновение, все же ослабил хватку.
— Как я смею врать в лицо господину? — просипел Ло Чжоу, со свистом втягивая в себя воздух. На его горле проявились багровые отметины. — Когда Юкай воскрес и попросил несколько сотен рабов, я решил не спешить. Мало ли зачем человеку рабы? А потом, когда он уже явился сюда… Оба призрака присосались к его душе — и тогда уже спасения не было. Ни единой возможности выжить не осталось у вашего любимчика.
Ши Мин шарахнулся в сторону, сполз с закутанного в гладкий шелк тела и остался сидеть, рассеянно касаясь пальцами теплых деревянных досок.
— Силы этих троих хватит, чтобы уничтожить все живое, — мрачно договорил министр и потер горло. — И они уничтожат, потому что одна живая душа никогда не справится с двумя мертвецами. Да, пока он жив, но это просто растянутый во времени конец. Осталось не так много времени. Знаешь, как поступают призраки с теми, кто попался к ним на крючок?
Не поднимаясь с пола, он заложил руки за голову:
— Они рвут душу в клочья, и душа никогда больше не сможет переродиться. Безумная бессмертная уже вырезала из души Юкая кружева, и с самой первой секунды у этой битвы не могло быть иного победителя. Если бы я рассказал тебе правду, скажи: смог бы ты поступить как положено добропорядочному человеку?
Ши Мин продолжал хранить молчание.
— Злодею ведь следует только портить жизнь, но никак не спасать несчастных мирных жителей. — Мастер тихо рассмеялся. — Это вы должны быть рядом с ним с клинком наготове. Вы должны успеть убить его за секунду до того, как его душа рассеется. Вы должны уничтожить то зло, что нависло над миром… Почему опять я? Я никогда не метил в герои. Моя ли вина в том, что вам никогда не хватало сил делать то, что должно? Ты, мой дорогой друг, плюнул бы на весь мир и не дал бы мне убить своего беспокойного ученика; и нам пришлось бы молча смотреть, как обезумевшая сила меча крошит горы и небо. А я не хочу воевать с тобой, пусть и ради спасения тысяч ничего не значащих для нас людей.
— Я не дам ему умереть, — пообещал Ши Мин, не двигаясь с места. — Я иду во дворец.
— Надо же, полжизни своей я положил к вашим ногам, чтобы вы этих ног не замочили, но ваши глаза по-прежнему прикованы к ходячей проблеме, к несчастному обиженному мальчику, который принес вам только боль и страдания! Чувства — это не дар, а кара, — проворчал Мастер и с трудом поднялся. — Лучше уж вырезать сердце из груди и жить одним умом.
Веер в бескровной кисти ходил ходуном; скривившись, Ло Чжоу резким жестом захлопнул его и сгорбился. Его болезненная бледность перестала казаться присутствующим искусно наведенным макияжем.
— Где монах? — невыразительно спросил он.
— Отправился искать другой помощи, — звенящим от бешенства голосом проговорил Вэй Чиен. Кулаки его были стиснуты до белизны.
— А… — вяло отозвался Мастер и глубоко вздохнул. — Этот обиженный жизнью неудачник точно не обратился бы ко мне или к хвостатому недоразумению, тем более что тот до сих пор не пришел в себя. Принц, полагаю?
— Не думаю, что мы можем говорить в твоем присутствии. — Ши Мин посмотрел на него. — Какие цели ты преследуешь? Какую выгоду нашел?
— Помнишь, что я сказал тебе однажды? — Ло Чжоу недобро оскалился. — Твой мальчик вырастет героем или злодеем, но на обычную жизнь не согласится. Знаешь, кто стал центром его орудия помимо безумной женщины из пустыни? Твоя жена.
С чувством полнейшего удовлетворения Мастер увидел, как исказилось бесстрастное тонкое лицо. Наконец оно перестало казаться вырезанным изо льда.
Ради этого стоило нанести удар, даже если эхо чужой боли оглушило самого напавшего.
Загнанным зверем пульс метался по венам, стремясь вырваться наружу. Стены старого дома плыли и гнулись в насмешке, не давая отличить правду от горячечного бреда.
Слишком много сил пришлось потратить, заставляя призраков отступить. Изломанная душа Юкая висела лохмотьями, и меч только что не гудел в предчувствии долгожданной свободы.
Мастер сморгнул серую пелену, снова и снова туманившую взгляд.
Хозяин недоволен.
Давно пора было понять свое место. Несмотря на всю власть, которой Ло Чжоу наивно пытался перекрыть собственную неуверенность и заглушить страх, ничего не изменилось. Раб останется рабом, даже если собственное естество вызывает в нем отвращение. А хозяин останется хозяином, даже не зная о своем положении.
Глядя в черные, мутные от бешенства глаза Ши Мина, Мастер впервые со всей сокрушительностью осознал собственное поражение. Все отведенные в сторону стрелы ничего не значили. Все принятые на себя удары оказались бессмысленными.
Я ведь не просил о благодарности, но ты даже… не заметил? Насколько было тебе все равно?
Мастер смотрел в наполненные гневом и болью глаза и молчал.
Я так долго держался на расстоянии от людей. Вы были хищниками, я — жертвой, и только необходимость стать еще более опасным хищником держала меня на плаву. Я должен был стать страшнее и опаснее вас всех, и только тогда смог бы принять свое прошлое. Принять, но не допустить появления метки на своем теле.
Каждый пытался использовать меня, только ты никогда не пытался — но у тебя получилось. Получилось оставить багровую отметину, которую не стереть.
Стал центром мира, каждое твое слово обрело силу приказа, а человеческая половина сущности только и давала мне возможность удержаться на самом краю, а не ползти за тобой следом, как побитая собака.
Я и правда не мог иначе. Проще вырвать себе зубы один за одним, чем отвернуться от нависшей над твоей головой опасности.
Знал ли ты, что стал причиной убийства старого императора? Знал ли, что только моими стараниями пережил время его правления? Не знал и не узнаешь.
Если тебе проще сделать меня виноватым во всем, так тому и быть. Тем более я и в самом деле виновен. Быть может, мне удастся спасти твоего сумасшедшего мальчишку, и это будет моим прощальным подарком. Его душа изломана, и переселить ее вряд ли удастся — но как я могу не попробовать?
Люди создали рабов, но так и не придумали названия их чувствам. Поклонение пополам с желанием перегрызть горло? Желание защитить от всего мира и постоянный страх? Вам было все равно.
