— Дщерь моя, — раздался знакомый глас.
Хель обернулась. В залу вступал Один Всеотец, опираясь на Гунгнир. Лик его был мрачнее грозовой тучи, а единственное око пылало тревогой.
— Всеотец, — хладно поклонилась Хель. — Пришел выразить соболезнование в утрате?
Один приблизился и воззрел на останки Локи. Даже здесь, в царстве мертвых, тело бога-хитреца являло ужасные увечья. Крид не просто убил его — он терзал с такой яростью, словно мстил за нечто сугубо личное.
— Я скорблю, — тихо молвил Всеотец. — Локи был моим побратимом, несмотря на все прегрешения. Но пришел я не только затем, чтобы выразить печаль.
— Ведаю, — усмехнулась Хель. — Ты хочешь, дабы я возвратила его к жизни. И знаю, почему — ты зришь, куда направляется проклятый тобою. В Рим. К алхимикам.
Один кивнул:
— Мои пернатые лазутчики сообщают о каждом его шаге. Он уже встречался с Аидом, стяжал артефакт власти над разумом. Ныне движется к римским берегам. Страшусь, что отыщет способ сотворить нечто ужасное.
— Философский камень, — кивнула Хель. — Я тоже предвижу сие. Камень, способный умертвить его самого… но какою ценой?
Богиня смерти неспешно обошла вокруг тела родителя. Возвращение усопших к жизни было возможно, но требовало чрезмерных затрат силы. К тому же существовали правила, нарушать кои было опасно даже для богов.
— Локи — единственный, кто сможет с ним говорить, — продолжил Один. — Единственный, кто постигает природу его безумия. Он сам балансирует на грани хаоса и порядка.
— Воскрешение Локи нарушит равновесие меж жизнью и смертью, — молвила Хель. — Норны не одобрят подобного.
— Норны уже одобрили нечто худшее, — возразил Один. — Они позволили мне наложить проклятие бессмертия. Теперь пусть дозволят исправить последствия.
Хель остановилась и пристально воззрела на Всеотца:
— Последствия? Неужто ты начинаешь сомневаться в премудрости своего решения?
Один стиснул древко копья до побеления костяшек:
— Я полагал, что вечная жизнь образумит его, принудит ценить бытие. Вместо того она превратила его в нечто еще более опасное. У него есть вечность, дабы изучать запретные знания, совершенствовать губительные искусства.
— И ты мнишь, что Локи сможет его остановить? — в гласе Хель прозвучало сомнение. — Мой родитель уже встречался с ним у мирового древа. Исход ты зришь.
— Локи недооценил противника, — сказал Один. — Он попытался действовать привычными способами — ложью и хитростью. Но Крид больше не тот юноша, коего мы знали. Столетия одиночества и проклятия изменили его. Он научился распознавать обман, видеть сквозь любые уловки.
— Тогда как же Локи сможет с ним справиться? — вопросила Хель.
Один помолчал, размышляя:
— Твой отец — мастер перевоплощения. Он может стать кем угодно, принять любой облик. Возможно, вместо попыток обмануть Крида стоит… стать для него тем, кого он не ожидает встретить.
— Объясни яснее.
— Крид ищет смерть, — медленно произнес Всеотец. — Он одержим этой идеей. Что, если Локи предстанет перед ним не как враг, не как обманщик, а как… союзник? Как тот, кто может помочь ему обрести желаемое?
Хель задумалась. В словах Всеотца была логика. Локи действительно был мастером перевоплощения и адаптации. Если прямые методы не срабатывали, можно было попробовать окольные пути. Но воскрешение требовало жертв, и цена могла оказаться неподъемной.
— Что ты готов отдать за возвращение Локи? — спросила богиня.
Один без колебаний ответил:
— Все, что потребуется.
— Даже часть своей мудрости? Даже часть силы, добытой у источника Мимира?
Лик Всеотца дрогнул. Мудрость была его величайшим сокровищем, ради нее он принес в жертву око, девять дней висел на Иггдрасиле. Отдать ее часть означало ослабить себя навеки.
— Даже ее, — хрипло произнес он.
Хель усмехнулась. Всеотец был готов на крайние меры — это свидетельствовало о том, сколь серьезной он почитает угрозу.
— Твоя мудрость мне не нужна, — сказала она. — Но есть иная цена. Воскрешение Локи потребует огромного количества жизненной силы. Я могу взять ее из Валгаллы — часть твоих эйнхериев должна будет умереть окончательно.
Лицо Одина исказилось болью. Эйнхерии были его гордостью, павшими воинами, коих он собирал для последней сечи. Пожертвовать ими означало ослабить свои силы в Рагнарёке.
— Сколько? — хрипло вопросил он.
— Сотню, — безжалостно отвечала Хель. — Сотню лучших воинов Валгаллы должна отдать свою силу, дабы возвратить одного бога.
Один затворил око и долго пребывал в молчании. В голове его шла борьба меж долгом и отчаянием. Сотня эйнхериев или Локи? Подготовка к Рагнарёку или попытка предотвратить досрочную катастрофу?
— Согласен, — наконец произнес Всеотец.
Хель кивнула и начала приготовления к обряду. Она жестом призвала своих слуг — драугров и прочую нежить, служившую ей в темных чертогах. Те принесли странные приспособления: чаши из черепов, кинжалы с рунами, курильницы с благовониями мертвых миров.
— Ритуал займет несколько часов, — предупредила богиня. — И его нельзя будет прервать, что бы ни случилось. Если связь прервется, Локи навечно останется меж жизнью и смертью.
Один кивнул и отступил в сторону, давая дочери Локи место для деяния. Хель склонилась над телом родителя и начала читать заклинания на древнем языке, коим пользовались боги еще до сотворения миров.
Воздух в чертогах сгустился, наполнившись мистической силой. Тени на стенах начали двигаться, принимая причудливые формы. Из курильниц поднялся дым, который не рассеивался, а сгущался в странные узоры над телом Локи.
Хель взяла один из ритуальных кинжалов и провела лезвием по своей длани. Темная кровь — наполовину живая, наполовину мертвая — капнула на чело покойного. И тут же по телу Локи пробежали искры зеленоватого пламени.
— Внемлешь ли мне, родитель? — прошептала богиня. — Твоя дщерь зовет тебя из небытия. Возвращайся, ибо мир стоит на пороге новой катастрофы, и лишь твоя изворотливость может ее предотвратить.
Тело дрогнуло. Едва заметно, но Один, наблюдавший за обрядом, не мог не заметить сего движения. Хель продолжала заклинания, и с каждым словом воздух становился все более плотным, наполненным древней магией.
Внезапно в зале явились новые фигуры — призрачные воины в доспехах, эйнхерии из Валгаллы. Лики их выражали решимость, хотя они ведали, что идут на окончательную смерть. Каждый из них был героем, павшим в бою и заслужившим место в чертогах Всеотца. Ныне они жертвовали вечностью ради одного призрачного шанса спасти миры.
Один за другим они подходили к алтарю и возлагали длани на тело Локи, отдавая свою жизненную силу. С каждым прикосновением труп становился все более живым. Раны, нанесенные Кридом у корней мирового древа, затягивались. Кожа обретала естественный цвет, грудь начинала слабо подниматься и опускаться.
Но цена была ужасающей — эйнхерии один за другим рассыпались в прах, их души уходили в окончательное небытие. Воины, которые должны были сражаться в Рагнарёке, отдавали свое существование ради попытки предотвратить досрочный конец света.
— Берги Железнорукий, — шептала Хель, называя имена гибнущих героев. — Торвальд Волчий Клык. Эйрик Сын Бури. Да не будут забыты имена ваши, когда родитель мой возвратится к жизни.
Каждое имя было молитвой, каждое — жертвой на алтаре отчаяния. Один стискивал Гунгнир столь крепко, что древко трещало под его перстами. Он зрел, как лучшие из его воинов обращаются в ничто, и сердце его разрывалось от муки.
— Довольно, — наконец молвила Хель, когда сотый воин принес себя в жертву.
Она возложила обе длани на грудь Локи и произнесла последнее заклинание — древние слова силы, кои ведали лишь владыки жизни и смерти. Зеленое пламя вспыхнуло ярче солнца, осветив каждый уголок мрачных чертогов, затем погасло, словно свеча на ветру.
В чертогах воцарилось абсолютное безмолвие.
И тогда Локи отверз очи.
Бог-хитрец медленно воссел, осматриваясь по сторонам. Взор его — ясный и живой — остановился на Хель, затем переместился на Одина. В зеленых очах плясали искорки понимания и горькой памяти.
