Она улыбнулась. Чуть-чуть, одними глазами.
— Ты действительно не изменился.
— Изменился, — сказал я. — Стал хуже. Расчётливее, злее. Но вот это во мне осталось.
Она поставила бокал и посмотрела прямо.
— Хорошо. Тогда и я скажу прямо, раз у нас сегодня такой вечер.
— Скажи.
— Мне тридцать один год. И я не собираюсь заводить курортный роман с человеком, который через три дня улетит в Москву, а потом будет иногда звонить по межгороду. Я это уже проходила, Игорь. Второй раз не переживу. — Голос у неё был ровный, но пальцы держали салфетку слишком крепко. — Так что если ты пришёл просто снять груз с души — снял. Считай, что я тебя простила. Иди спокойно.
— А если не просто?
— А если не просто, — сказала она, — то думай хорошо. Потому что у меня тут больница, дежурства и ребёнок. А у тебя там своя жизнь, дочь и дела, о которых ты мне так и не рассказал. И это не решается за один ужин.
Она была права по всем пунктам.
И вот тут я вдруг понял простую вещь: за одиннадцать лет она стала намного взрослее меня. Пока я строил схемы и считал курсы, она научилась главному — говорить прямо и не бояться услышать «нет».
— Договорились, — сказал я. — Не за один ужин.
— Вот и хорошо.
— Но ужин у нас всё-таки был.
Марина посмотрела на меня и наконец улыбнулась по-настоящему.
— Был, — согласилась она. — Первый за одиннадцать лет.
Всё-таки алкоголь — штука полезная. После бокала я окончательно успокоился, да и Марина сняла свою броню и, сделав глоток, словно закопала топор войны.
— Ну, рассказывай про Москву, — улыбнулся я, опершись подбородком на руку.
— Вот уж нет. — Она прищурилась и качнула головой. — Теперь твоя очередь.
— Да что мне рассказывать? Я на море последний раз был лет пять назад.
В голове всплыло простое правило: хочешь, чтобы женщина оттаяла, — попроси рассказать про детей.
— Расскажи лучше о сыне.
— О сыне...
Она повторила это, и улыбка сползла с её лица целиком.
— А сын со мной не живёт. Мы видимся по субботам и воскресеньям. Всё остальное время он у отца.
— Как? — Я не сразу переварил услышанное. — Не понял.
— Я год назад получила заведование отделением. Знаешь, сколько это в деньгах? Четыреста двадцать рублей.Семьдесят долларов. А у отца квартира, деньги, репетиторы и бабушка, которая всегда дома. Вот он и живёт у отца.
Я молча взял бутылку, налил ей ещё и подвинул бокал ближе к её пальцам.
Вот же срань.
Я на секунду представил, каково это — отдать свою дочь. Пусть ситуация другая, пусть смысл другой. Но качество тоски то же самое.
— Подожди. — Я нахмурился, вылавливая нестыковки. — А твоя мама? И почему однокомнатная?
— Мама в девяносто четвёртом получила инсульт. — Марина смотрела куда-то сквозь меня. — Пахала как лошадь, на износ. Полтора года лежала, я её тянула. Потом не стало. А квартира...
— Квартира с роботом? — перебил я.
— Да. — Она впервые за вечер слабо улыбнулась. — С роботом. Её забрали, когда дядю сняли с должности, она же ведомственная была. Удивительно, что ты вообще помнишь того робота.
Я смотрел на янтарь в бокале, и в груди сжималось.
— Марина. — Я поднял глаза. — У меня с тех пор было много квартир. Сейчас большой дом. И в каждой из них, и в доме тоже, на стене всегда был нарисован именно этот робот.
Марина замерла. В её глазах застыл немой шок.
— А... Лена? — едва слышно спросила она. — Как же Лена?
— А Лена ничего не знала. — Я усмехнулся горько. — Когда она первый раз пришла ко мне в ту однокомнатную, робот там уже был. Ей просто понравилось. Так дальше и пошло.
В кармане задрожал пейджер.
Сотовый я в Хабаровске так и не подключил — да и таскать эту кирпичину по городу удовольствие ниже среднего.
— Что случилось? — насторожилась Марина.
Я отстегнул пейджер и посмотрел на экран.
«Срочно перезвони».
Вот же. Всю поездку оставлял его в номере, а сегодня взял на свою голову.
— Не знаю. Просят срочно набрать Москву.
— Пошли ко мне, — сказала Марина. — Сын у отца, оттуда и позвонишь.
Она выдержала паузу и посмотрела на меня строго, предупреждающе:
— Но только позвонить.
Я серьёзно кивнул.
В груди тем временем поднималась знакомая тревога. Слава богу, точно не Лисёнок — с ней я говорил перед самым выходом.
— Может, лучше ко мне? — предложил я. — А оттуда потом погуляем.
— Нет, ко мне. — Она отрезала это. — Я устала. И не люблю гостиницы.
На щеках у неё проступил лёгкий румянец.
Ну а что. Молодая красивая женщина, почему бы и нет. Просто так мужика к себе домой не зовут.
Хотя нет. Дело было не в этом.
Хабаровск — город небольшой, а она заведующая отделением краевой больницы. Её тут знает половина медицинского мира: коллеги, бывшие пациенты, санитарки, чьи-то жёны. Пойти вечером в номер к приезжему мужику — значит завтра услышать об этом на пятиминутке. И потом ещё год ловить на себе взгляды.
А к себе — можно. К себе это её дело.
— Коньяк? — Она ткнула тонким пальцем в бутылку.
Я покачал головой. Зачем. Своё дело он уже сделал.
— Пошли.
Квартира была на Серышева — по хабаровским меркам улица приличная, почти престижная.
А вот само жильё оказалось до странности блёклым.
Продавленный раскладной диван. Лёгкая ширма, за ней прижатая к стене раскладушка — детская, застеленная синим покрывалом с корабликами. Старый полированный шкаф, пузатый телевизор на тумбочке. На кухне угловой диванчик и гудящий, дребезжащий на всю квартиру холодильник.
Ни одной лишней вещи. Ни одной вещи для себя.
Зато на подоконнике стояли три горшка с геранью, а на стене висел детский рисунок: домик, солнце, три человечка. Три, а не два.
Н-да, Маришка. Сидит на копейках, а выглядит при этом лучше всех московских жён, у которых на одну шубу можно купить эту квартиру.
Особый талант русской женщины: из чего угодно сделать конфетку. Из платья, из ужина, из жизни.
— Я в душ, — сказала она, кивнув на телефон. — Садись, звони. Не стесняйся.
Я опустился в кресло.
И вдруг понял, что за последние годы напрочь забыл, как живут люди.
Не какие-то абстрактные люди из телевизора. Обычные. Врач. Заведующая отделением краевой больницы. Человек, который вытаскивает других с того света и получает за это столько, что не может забрать домой собственного ребёнка.
Я вспомнил, что подарил Алисе Пётр Васильевич на прошлый день рождения. Пони. Живого пони, и конюшню для него у меня на участке.
Конюшня, если прикинуть, была примерно с эту квартиру. Может, чуть побольше.
Снял трубку, набрал восьмёрку, дождался длинного гудка и вбил код.
— Слушаю. — Голос Сергея.
— Это я.
— Десять, — сразу сказал он.
— Десять, — ответил я по коду.
— Тогда коротко. Игорь, вылетай в Москву первым же бортом. У нас наезд по всем фронтам.
Я выпрямился в кресле.
— Что случилось?
— В Аркадия стреляли., у подъезда. Жив, лежит в Склифе, задело плечо и бок, но состояние стабильное.
— Твою мать.
— Это ещё не всё. Пётр Васильевич слёг с инфарктом на следующий день. — Сергей помолчал. — Я так и думал, пока не вспомнил твои рассказы про отравления. Взял анализы и отправил в Германию. Игорь, его травили. Медленно, аккуратно, месяца два. Всё сходится.
Я сидел и слушал шум воды в ванной.
— Люди?
— Всех родственников за последние сутки вывезли, семья Аркадия — все в Германии, борт был вчера. Пётр Васильевич успел распорядиться ещё до больницы. Там их встретили, всё в порядке, я лично проверял.За Лисенком я людей отправил, она сразу в германию летит вместе с бабушкой
— Хорошо.
— И последнее. Параллельно поступило предложение о скупке наших предприятий. Оформлено красиво, по-деловому, цена ниже рынка втрое. Ну ты понимаешь, как поступили: сначала сделали так, чтобы отказаться было нельзя, а потом сделали предложение.
