Егор вздрогнул и вцепился в край стола, решив держаться за реальность хотя бы двумя руками.
— Прекрасно. Теперь у меня шизофрения с элементами геометрии.
Он опустился на пол, достал из-под матраса лампу — холодную, почти ледяную. Когда его пальцы коснулись металла, изнутри донёсся низкий гул.
— Не надо, — прошептал он, — давай без этого.
Гул стал громче, а вибрация докатилась по рукам до самых локтей — как будто стол решил напомнить о себе всей своей деревянной сущностью. В голове зазвенело, и на мгновение показалось, что лампа начала дышать — медленно, с каким-то металлическим упрямством.
Он резко бросил её на кровать, решив, что на сегодня экспериментов с техникой вполне достаточно.
— Всё, хватит. Пусть гудит себе.
Он встал, прошёлся по комнате, потирая виски.
— Значит, итоги. Я — психиатр, меня нет в картотеке, меня сюда занесло чёрт знает как, и теперь я разговариваю с лампой. Отлично. На очереди, вероятно, чайник-телепат.
Стук.
Резкий, металлический, словно кто-то решил напомнить о себе самым традиционным способом — рукоятью по двери.
Егор застыл на месте, со всей осторожностью человека, внезапно оказавшегося в центре чужого сюжета.
— Нет, ну рано же, — пробормотал он. — Четыре утра, даже у них должна быть совесть.
Стук повторился — три коротких, один длинный. Чётко, уверенно, будто кто-то придерживался внутреннего устава по драматическим паузам.
Он открыл дверь. На пороге стоял мужчина в серой шинели — такой прочной, что в ней, казалось, можно было пережить не только атомную зиму, но и пару смен власти. Шинель пахла дождём и канцелярией, а сам мужчина выглядел так, будто уже давно знает, зачем пришёл, и очень надеется, что Егор догадывается тоже.
— Доктор Небесный?
— Временно, — ответил Егор. — А в чём вопрос?
— Собирайтесь. Вас ждут на Лубянке.
— В четыре утра? Это, простите, у вас ночная смена по допросам или вы просто не спите из принципа?
Мужчина никак не отреагировал.
— Особый заключённый, — сказал он. — Ваш осмотр требуется немедленно.
— Особый? — переспросил Егор. — В смысле... психически особый или политически? Потому что одно я лечу, а другое обычно стреляет.
— Не обсуждается, — ответил тот, не меняя выражения лица. — Собирайтесь.
Егор потянулся за пиджаком, но рука дрожала.
— Минуту. Я... эээ... умоюсь.
— Пять минут.
— Замечательно, — он исчез в углу комнаты, плеснул на лицо холодной водой.
«Если сейчас у меня пойдёт кровь из носа, — подумал он, — я просто останусь здесь. Пусть сами лечат».
Он надел пальто, сунул схему «Проекта Пульс» в карман.
— А заключённый кто? — спросил он, стараясь говорить спокойно. — Хоть фамилию скажите, чтобы я понимал, психиатрия это или зоопарк.
— Не положено, — ответил сотрудник.
— Отлично. Тогда я спрошу иначе: он кусается?
Мужчина посмотрел на него без выражения.
— Иногда.
— Ну вот, — сказал Егор. — Уже теплее.
Они вышли в коридор. Воздух за дверью оказался заметно холоднее, чем в комнате, и так густо пах мокрой штукатуркой, что казалось, можно намазать его на хлеб.
Егор, пока шагал следом, пробормотал себе под нос:
— А кофе можно?
— Нет.
— Тогда хотя бы объясните: это срочность медицинская или политическая?
— Не задавайте вопросов, доктор.
— Вы знаете, это ужасная привычка для психиатра — не задавать вопросов. Я от неё прямо физически страдаю.
Мужчина не ответил.
Егор выдохнул.
«Ладно, — подумал он. — Предрассвет, Лубянка, особый заключённый. Похоже, утро обещает быть бодрым».
Он оглянулся на окно — за шторой дрогнула тень, но не его.
— Господи, — тихо сказал он. — Только бы это всё было не моим диагнозом.
Сотрудник обернулся:
— Что?
— Ничего. Профессиональная деформация.
Глава 13: Сеанс с Алексеем
Подвалы Лубянки оказались не столько местом, сколько ароматом эпохи: здесь пахло плесенью, ветхими бумагами и ещё каким-то подозрительным, формалиново-загадочным духом, будто химик на пенсии забыл открыть окно. Каменные стены смахивали на монастырские, только икон тут, разумеется, не водилось — вместо ликов святых на сырой поверхности проступали неясные пятна, похожие на тени от полустёртых воспоминаний. Свет давала одна-единственная лампа — электрическая, неуверенная в себе: она дрожала от сквозняка и страха, разделяя тревогу Егора, который в этот момент предпочёл бы оказаться хоть на кухне у тёщи, лишь бы не здесь.
Капли воды капали с потолка размеренно, точно старая швейцарская железная дорога: тик-так, тик-так — ни убавить, ни прибавить. В углу под боком притулился стол, железный, основательный и, казалось, обиженный на весь мир — от него исходил стойкий запах машинного масла, будто недавно здесь ремонтировали паровоз. На столе, небрежно, как карты в руки незадачливого шулера, были разбросаны инструменты, абсолютно не похожие на те, что видел Егор у зубного врача: массивные щипцы, резиновые жгуты, моток проволоки, а поодаль — нечто подозрительно похожее на паяльник, явно не для пайки радиоприёмников.
— Садитесь, — сказал конвоир и толкнул Егора в спину. — Вон туда.
— Спасибо, сам бы не догадался, — пробормотал Егор, шаркая ногами по мокрому полу.
В углу камеры, словно забытый кем-то экспонат, сидел человек. Худой до прозрачности, плечи острые, как сломанные стрелы, лицо обтянуто кожей, словно пергаментом, исписанным невидимыми чернилами чужих бед. Глаза его ввалились глубоко, как монеты в прореху, но светились с такой внутренней яростью, что лампа на потолке сразу потеряла весь свой скудный авторитет, уступив первенство в этом тесном пространстве. Он не мигал — смотрел на Егора в упор, настойчиво, будто ожидал ответа на незаданный вопрос.
— Доброе утро, — сказал Егор и присел на край табурета, будто в любой момент готов был вскочить и притвориться уборщицей. — Алексей, правильно?
Мужчина молчал, потом хрипло сказал:
— Ты... из другого круга.
— В смысле — социального? Или географического?
— Из другого кольца времени.
«Ну всё, началось», — подумал Егор.
— Послушайте, — сказал он вслух. — Меня зовут Егор Небесный, я... консультант. Я здесь просто поговорить. Без нар, без электрошоков, только беседа.
Алексей медленно поднял руку и показал на лампу.
— Когда она мигает, стены слушают. Когда гаснет — ты свободен.
Егор прищурился. Лампа действительно мигала. Один раз. Второй.
— Это особенности электросети, — сказал он. — У вас, знаете, тут лампочки с душевной организацией.
— Ты уже видел, как тени идут вразрез.
— Так. Стоп, — Егор поднял ладонь. — Я тут, между прочим, по медицинской линии. Если у вас есть жалобы, пожалуйста, по списку: слуховые галлюцинации, паранойя, бессонница. По очереди. Не всё сразу.
Алексей подался вперёд.
— Лев говорил, ты придёшь.
— Кто?!
— Лев. Он оставил метку. В лампе. В тетради. В тебе.
Егор замер.
— Что значит «во мне»?
— У тебя руки дрожат. Кожа белая. Ты чувствуешь гул — низко, в костях?
Егор встал, отступая к двери.
— Это... это дефицит витамина B. Дистрофия, возможно. Или посттравматический синдром. У меня лично — острое нежелание продолжать разговор.
Алексей в один прыжок оказался рядом.
— Чёрная комната, — прошептал он, хватая Егора за запястье. — Она не в здании. Она в Лубянке. Но не здесь. Не сейчас.
— Пустите руку, — сказал Егор, дрожащим голосом. — Вы сейчас... вы мне кость вывернете.
— Ты — тот, кого ждал Лев. Ищи её. Она дышит. Под лестницей. Там, где нет дверей.
И тут Егор заметил странность, от которой по спине пробежал холодок: тень человека в углу, как выяснилось, жила своей собственной, весьма своеобразной жизнью. Стоило Алексею чуть повернуть голову, как его тень на стене замерла — неподвижная, будто нарисованная углём неумелой рукой. Прошла целая секунда, тревожно долгая в подвале, где каждая мелочь обрастала значением, и только потом чёрная тень судорожно метнулась вслед за своим хозяином, словно расстроенная служанка, которую забыли позвать к ужину.
