Впрочем, поскольку Крайта здесь нет и возразить мне он не в состоянии, попробую я возразить за него, причем постараюсь размышлять трезво, согласно логике, которой обоим нам, увы, так не хватало во время спора на шлюпе.
Во-первых, насколько я могу судить, он не оказывал такого же воздействия на других.
Во-вторых, сие не принесло ему никакой выгоды – наоборот, от этого он не выиграл, а проиграл.
В-третьих, эффект, как я уже говорил, сохраняет силу и в его отсутствие.
И, наконец, в-четвертых, идя рядом с Кетцалем по подземельям Вирона, я ничего подобного не испытывал.
Однако влиять на восприятие нами его самого он очень даже умел, поскольку Взморник и остальные видели в нем человеческое существо, мальчишку, которым он притворялся, тогда как я бы, скорее, назвал ребенком беднягу Малыша.
Взморник, нужно отметить, поплыла к шлюпу, как только поняла, что я на борту и по-прежнему хочу ее видеть. Ингум вытребовал от меня обещание позвать ее как можно громче в тот самый миг, когда я услышу ее голос, однако я не окликнул ее ни в то время, ни спустя минут десять после – только цыкал на него, стоило ему заговорить, а раз треснул его тростью Мозга.
Наконец Взморник прервала пение, и я, вспомнив о данном слове, принялся звать ее, однако к тому моменту она уже прыгнула в воду, поплыла к нам. Случилось это не один час спустя после того, как мы вышли в открытое море без рулевого у румпеля, поскольку вначале нас угораздило отыскать материк, ошибочно принятый Крайтом за нужный остров, а к острову мы вернулись лишь после, обнаружив ошибку, да еще, чтоб вновь приблизиться к Взморник, были вынуждены пройти некоторое расстояние вдоль берега, причем я, ослепленный туманом, страшно опасался подводных камней – их остроглазый ингум не мог разглядеть тоже.
Пока мы заново искали Взморник, время, скорее всего, перевалило далеко за полдень, и туман несколько поредел. Сквозь одну из прорех в серой завесе я и увидел ее, сидевшую на камне, торчавшем из воды кверху, словно бивень какого-то утопшего чудовища. Была она обнажена (обнажена в еще большей степени, чем при первом появлении на борту, так как золотых украшений на ней теперь не имелось), и ее ноги – как я, возможно, уже говорил, изрядно длинные – словно бы обвивали тело кольцом.
– Опять становится той, кем была прежде, – пояснил ингум, убедившись, что я его снова слушаю. – Рядом с тобой становилась одной из вас. Думаю, за этим Матерь и отдала ее тебе.
Как на борту появилась Взморник, я рассказал ему, пока мы выходили из бухты.
– Думаешь? – переспросил я.
– Именно. Я – думаю, а вот о тебе того же сказать не могу. По-твоему, вернувшись к тебе, она будет петь так же, как пела там?
Об этом я не задумывался, и, очевидно, на моем лице отразилось нешуточное разочарование.
– Вот-вот. Так и есть. Скорее всего, не споет больше ни нотки, как ты ее ни упрашивай.
Заметив бледную ладошку, легшую на планширь, я приложил палец к губам. Ингум улыбнулся.
Вдвоем мы помогли Взморник взобраться в лодку, и она в изумлении уставилась на ингума (его имени я до тех пор так и не выяснил, а потому мысленно называл его просто «ингумом»). Я объяснил (как мы с ним договорились заранее), что это – мальчишка, оставленный на острове командой какой-то лодки, и что именно он помог мне выбраться из той самой ямы. Лгать таким образом для меня оказалось довольно трудно, поскольку все это время я явственно видел, что он – никакой не мальчишка и к роду людскому не принадлежит вообще. Попробовал я глядеть не на него, а на Взморник… вроде должно было помочь, однако не помогло: напротив, чистота и наивность ее лица только усугубляла дело.
– Тебе не хочется меня видеть? – спросила она.
На это я ответил, что опасаюсь, глядя ей в глаза, безнадежно в нее влюбиться. Прости меня, Крапива!
Ингум протянул ей руку.
«Уж когти-то его Взморник почувствует непременно», – подумалось мне, однако когти ингума исчезли.
– Меня зовут Крайт, – представился он.
Так я впервые услышал его имя.
Однако Взморник отвернулась от него, даже не дослушав, и нежно погладила меня по щеке.
– Ты же был мертв.
Я отрицательно покачал головой.
– Был, был, и еще как. Я же видела тебя там, внизу, – с легкой дрожью в голосе возразила она. – Умершие – это пища.
– Порой, – поправил ее Крайт.
Но Взморник не удостоила его даже взгляда.
– Где моя одежда?
На шлюпе ее одежды не оказалось, а еще одной запасной рубашки у меня не было. Пришлось нам, как прежде, сооружать ей юбку из куска парусины, а Взморник все это время безучастно взирала сквозь клочья тумана на беспокойное море.
– Хочешь ее удержать, не отпускай от себя, – посоветовал Крайт. – Держи крепче, в буквальном смысле этого слова.
– А ты с парусами управляться умеешь?
– Нет. Но все же делай, что говорю, иначе еще полчаса, и она прыгнет за борт, – предупредил он и указал под фордек, туда, где мы обычно спали: – Ляг с ней. Поговори с ней, обними, постарайся уговорить, чтобы спела… Я смотреть не буду, слово даю.
Я обрасопил паруса, закрепил румпель, предостерег ингума: если, дескать, не желает пустить нас ко дну, пускай при любой перемене ветра либо погоды сразу зовет меня, а после уговорил Взморник отдохнуть со мной вместе хотя бы часок или около.
По-моему, согласилась она в основном для того, чтоб поговорить со мной без лишних ушей.
– Не нравится мне этот мальчишка, – пожаловалась она.
– Он помог мне выбраться из той ямы, после того как вы с Малышом меня бросили!
Стоило ей вновь оказаться рядом, целой и невредимой, я обнаружил, что изрядно на нее зол.
– Ты умер, – повторила она. – Я видела. Умершие люди – пища.
Страстно желая сменить предмет разговора, я вспомнил совет Крайта и попросил ее спеть.
– Тогда к нам явится этот мальчишка. Не хочу я, чтобы он тоже сюда залез.
– И я не хочу. Спой одному мне, негромко, только не так, как в то время, когда мы были одни. Спой, как пела там, на камне.
– Он все равно услышит, – передернувшись, возразила Взморник. – У него ноги кривые.
– Думаешь, он – вправду мальчишка?
(Меня это, честно сказать, здорово удивляло. Почти то же самое я чувствовал пару дней назад, обнаружив, что барахтуры действительно принимают плетеное из лозы чучело за одного из сородичей.)
Взморник захихикала.
– Ну в этом-то смысле – уже не мальчишка. Лет ему не так мало. Не удержишь ты его в стороне.
– То есть, если ты запоешь, он явится сюда, к тебе, непременно?
– О-о, да!
Единственная ладошка Взморник скользнула в мою ладонь.
– А что делать мне, Взморник? – охваченный неодолимым желанием, спросил я. – Я ведь уже здесь, рядом.
– Матушка велела мне оставаться с тобой.
Я кивнул. Между тем Малыш топотал взад-вперед по фордеку прямо над нашими головами, будто целый взвод штурмовиков, вне себя от тревоги пополам со сдерживаемой агрессией, и сейчас я невольно гадаю: кого же он видел в Крайте, ингума или мальчишку, сознавал ли разницу между тем и другим?
– Там, снаружи, ты подумала, что мне не хочется смотреть на тебя, – напомнил я. – На самом деле мне не хотелось смотреть на него.
– На мальчишку?
– На Крайта, – подтвердил я. – Боюсь, уставлюсь я на него, как… а это ведь неучтиво.
– На его ноги?
– Вот именно. Должно быть, из-за них он и ходит так скверно. Однако скажи: как он выглядит, на кого похож в остальном?
– Сам знаешь.
– Понимаешь, мужчины и женщины часто видят людей по-разному, – объяснил я, подумав, что нынче, в нашем с ней случае, это особенно верно. – Потому мне и интересно, как он выглядит в твоих глазах.
– Да ты ревнуешь! – в восторге рассмеявшись, воскликнула Взморник.
В то время я еще надеялся, что она разглядит, кто таков Крайт, без моих подсказок, и как можно серьезней сказал:
– Ты не принадлежишь мне, а я принадлежу Крапиве, моей жене. Нет, если тебе захочется отдаться другому, я могу этого не одобрить, и более того, решительно не одобрю, если подумаю, что он для тебя не годится… но этому мальчишке, Крайту, как он себя называет, отдаваться даже не думай.
