— Ты всегда чувствовал себя вот так? — нерешительно заговорил Юкай, и его медовые, до самого дна пронизанные светом глаза потемнели. — Мысли о том, к чему приведет твой выбор. Попытки предугадать заранее верный путь, страх шагнуть не туда. Раньше я не понимал этого, мне казалось — это нерешительность, трусость, а теперь ощущаю то же самое.
— Да. — Ши Мин пожал плечами и подошел ближе. — Только это не всегда благо. Чаще всего такие попытки только оправдывают бездействие.
— Скажи… — Юкай посмотрел тяжело, сосредоточенно. — Ты мою вину признаёшь? Мне нет дела до других.
Ши Мин отвел глаза и некоторое время молчал, собираясь с мыслями.
— Каждый нашел свою часть вины и тащит ее, ему некогда на других оглядываться, — наконец заметил он. — Никто тебя не упрекает.
Юкай покачал головой, не отрывая мрачного взгляда от его лица.
— Ты считаешь, что я виновен и должен искупить вину? — Его голос стал отчетливей и холоднее.
«Это важно, почему-то это невероятно важно», — спутанно понял Ши Мин. Тяжело вздохнув, он поднял голову и посмотрел Юкаю в глаза.
— Я думаю, что ты совершил много зла, — сухо ответил он. — Не могу порицать тебя за то, что сделано было под влиянием меча; но осуждаю за то, что было предпринято для его создания. Искупать вину тебе придется, как и всем нам.
Что-то в лице Юкая дрогнуло. Холод из глаз уходил, уступая место болезненному, уязвимому: с шумным выдохом он опустил голову так низко, что на виду остались только взъерошенная копна серебряных волос да кончик носа.
Не сдержавшись, Ши Мин тихонько фыркнул и похлопал изрядно подросшего ученика по затылку, с легким ужасом понимая, что дотягиваться стало еще сложнее.
— Мне все равно, что ты совершил, — тихо признался Ши Мин. — Это ужасно, но мне нет никакой разницы; и это еще ужаснее. Не разобрать, кто стал большим злодеем. Придется нам до самой смерти творить только добрые дела. Благо, что детьми я так и не обзавелся: не представляю, как сложилась бы их жизнь под гнетом совершенного мной.
— Я должен сказать Цзыяну, чтобы о моем браке больше не заикался, — неохотно проворчал Юкай. — Если уж ты о своих детях беспокоишься, то моим и подавно на свет лучше не появляться.
Это прозвучало совсем как прежде, отчасти по-детски, но вместе с тем с тяжелой и грозной решимостью.
«Когда ты успел стать таким? — растерянно подумал Ши Мин. — Когда ты успел так вырасти, что я больше не вижу в тебе ни ребенка, ни того, кого нужно направлять?»
— Я научился говорить так, чтобы меня слушали, — продолжил Юкай. — Научился идти вперед и не оборачиваться. Научился ненависть и боль обращать в силы для мести, только вот не научился ни любить, ни беречь. Это… куда сложнее.
— Ты всегда умел, — тихо отозвался Ши Мин. — Умел куда лучше прочих.
Говорить о чувствах по-прежнему было тяжелее всего, и он малодушно придумал пару очень важных дел, нуждающихся в срочном выполнении, но Юкай будто почуял его панику и поднял голову.
— Подожди, — попросил он. — Я должен… Мне нужно сказать. Дай мне кинжал.
Ши Мин нахмурился, но вынул потертый клинок из ножен.
Ученик обеими руками принял оружие. Этот кинжал сопровождал его с самого детства и был оберегом от зла, незримым присутствием близкого. Лезвие истончилось от многократных заточек, а кожаная оплетка хранила следы крови. От этого оружия он собирался умереть, сюда он хотел поместить душу Ши Мина, навсегда привязав к себе.
Никогда Юкай не умел красиво говорить о том, что скопилось внутри, и остро ощущал свою неуклюжесть и косноязычие, но сейчас готов был переступить через все внутренние преграды.
Я буду говорить об этом каждый день, каждую свободную минуту. Буду убеждать тебя всеми способами, какие только придут в мою голову. Буду показывать, насколько ты важен мне и нужен, насколько прочно и сильно врос ты в мою жизнь.
Никогда больше не случится такого, что ты будешь сомневаться во мне.
— У племен на востоке, возле самых гор, есть один обычай, — тихо начал Юкай, не поднимая глаз от кинжала и ловя солнечные искры на острие. — Там нет привычных нам законов, нет следящих за порядком людей. Измученный виной человек встает на колени перед несправедливо обиженным. Свое оружие он держит за лезвие и прижимает к собственной шее так, чтобы одним касанием можно было отворить кровь. Рукоять остается свободной. Это означает, что человек вручает свою жизнь в чужие руки, в руки того, кому принес страдания. Можно взяться за лезвие, перерезать горло, и это будет ответом — я не принимаю ни твоей жизни, ни твоих чувств, ты враг для меня и в жизни, и после смерти. Можно забрать клинок и уйти, и это означает продолжение битвы, объявление честной войны друг другу. Можно взять клинок в руки и просто бросить на землю. Это самый страшный исход — не нужен ни ты, ни слова твои, ни раскаяние, ни месть. Полное безразличие: живи дальше как хочешь, никто не заметил и не оценил твоего поступка. А можно взяться за рукоять и передать клинок владельцу. После этого ваши судьбы будут связаны навечно, и этот обет куда сильнее брачных уз или побратимства. Обидеть друг друга после такого никак невозможно: каждая рана будет нанесена сразу обоим, каждое обидное слово ударит по тебе стократ.
Продолжая говорить, юноша опустился на колени и запрокинул голову, обнажая беззащитное горло.
— Они не любят этого ритуала, потому что это жест отчаяния.
Короткое лезвие блеснуло у самой шеи.
Юкай смотрел блестящими глазами и прижимал кинжал к пульсирующей вене, мягко удерживая его в смуглых пальцах; рукоять неподвижно висела в воздухе.
— Я ничего не стою, а все, что мое, давно уже твое. Душа, тело, разум; прими меня обратно или убей, потому что без тебя я уже был, и это страшнее любой пытки. Я даю тебе выбор, но на самом деле никакого выбора нет. Убить меня ты не сможешь, а бросить лезвие я не позволю, потому что безразличия в тебе нет. Это нечестно, но я никогда не был честным, я был только жадным и ни капли не изменился. Я отдаю себя и право распоряжаться моей жизнью в твои руки, и делай теперь как знаешь. Не будет у меня ни жены, ни детей, ни внуков, потому что сотворенное зло упадет на них тяжким грузом, а оно должно умереть вместе со мной. Если и ты не примешь, то жить мне будет незачем.
Возмущенно сверкнув глазами, Ши Мин крепко уцепился за рукоять, не смея пошевелить рукой.
— Выпусти немедленно! — зашипел он. — Что за… Ты себе не шею порежешь, так пальцы!
Отняв кинжал, Ши Мин сунул его обратно в ножны, опустился на колени и вцепился в плечи Юкая.
— Ну-ка, посмотри на меня, — холодно приказал он, но в дрожащем голосе звучали панические нотки. — Думаешь, я оставлю тебя? Я по своей воле остаюсь рядом, и этого уже не изменить. Мы много лет провели бок о бок, ты рос на моих глазах. Я знаю тебя таким, каким не знает никто. Теперь мы изменились, но это все еще мы. Я по-прежнему буду доверять тебе, как никому другому.
В янтарных глазах он видел слишком много чувств, переплетенных плотно и неразделимых: вину и боль, отчаяние и страх быть отвергнутым, неуверенность и глубочайшую привязанность.
Договорив, Ши Мин глубоко вздохнул и растрепал поседевшие пряди.
— Но если для спокойствия тебе нужно было сказать все это и услышать мой ответ, то ты его услышал.
Юкай наконец улыбнулся несмело. Облегчение на его лице было таким всеобъемлющим, что Ши Мину стало стыдно. Однако мгновение спустя все мысли разлетелись, как перепуганные птицы: ученик нахмурился и пошатнулся, с трудом вернув себе равновесие.
— Все в порядке, — торопливо заверил он, опираясь на подставленное плечо. — Пожалуй, я и вправду слишком рано поднялся.
Только уложив Юкая в постель и насильно всунув в руки тарелку с давно остывшей едой, Ши Мин заметил пустующую соседнюю кровать.
Перехватив его взгляд, ученик усмехнулся:
