— Не-е-е-ет! — пропел чиновник. — Так не пойдет. Мне желательно о тебе знать. Туманная ты личность. И сейчас спешишь на меня разговор перевести, чтобы тебя забыли.
Все стали разглядывать помощницу Коры, будто увидели впервые. Та совсем не была смущена общим вниманием. Даже выпрямилась, чтобы и без того пышная упругая грудь туже натянула ткань халата.
— Я сюда попала из далеких военных времен, — сообщила помощница. — По паспорту я Нинель Иосифовна Костяникина. Друзья зовут Нинеля. Русская, член партии с 1939 года.
— Какой такой партии? — спросил чиновник. — Партий у нас много, одна другой хуже.
— Браво! — воскликнул человек со шрамом. — Очень точное наблюдение.
— Партия у нас одна! — вдруг рассердилась Нинеля. — Так было, и так будет всегда. С другими мы, слава богу, разделались.
— Вот они говорят, — пожаловался чиновник Коре, — даже объясняют, а для меня все это — невозможное крушение основ.
— Прошли твои времена, управа, — огрызнулась Нинеля.
— Простите, — снова заговорил мужчина в очках. — В каком году вы перешли с Земли в этот мир?
Почему-то этот простой вопрос Нинелю возмутил. Она даже топнула толстой крепкой икрястой ногой и сжала руку в кулак.
— Как так перешла? — спросила она. — Что вы подразумевали, а?
— Ничего. Кроме календарной даты.
— А вот этого я тебе не скажу! Я своему долгу не изменяла. Если бы не обстоятельства, я бы с такими, как вы, иначе разговаривала.
— Скажи, скажи, — вдруг вмешался в беседу чиновник. — Твой долг оставь при себе. Я понимаю, что Эдуард Оскарович хочет точно разобраться, ты ему не мешай.
— Ну ладно, ладно, — вперив в пространство желтые пуговицы глаз, буркнула Нинеля. Почему-то она не хотела признаваться, когда и при каких обстоятельствах покинула Землю. — Меня сбросили на парашюте в помощь партизанам. Но меня выдали. Немцы скинули меня с обрыва. Летом сорок третьего года. Вот я и здесь.
— Какие такие немцы? — спросил чиновник.
— Надо историю учить!
— Как же он будет учить, — сказала Кора, — если он, может быть, жил раньше.
— Они меня пытали, — сказала Нинеля, — но числа я не помню.
— Мне большего не нужно, — сказал Эдуард Оскарович. — Тысяча девятьсот сорок третий год. Разброс значительный.
— Все? — спросила строго Нинеля. Коре казалось, что она видела ее прическу и тонко нарисованные дугами брови в каком-то историческом фильме.
— Все, — согласился чиновник. — Все ведет к умопомешательству. Неужели России это суждено?
— Ваша очередь, — сказала Нинеля, — давайте поговорим про вас, гражданин Журба.
— Это слово мне, Нинеля, не нравится. Так вам и скажу.
— А какое же нравится? — спросила Нинеля.
— Можно — ваше превосходительство, ибо имею чин статского советника.
— Мамонт! — сказала Нинеля, обращаясь к Коре за поддержкой. — Он до революции жил.
— А разве вы об этом раньше не разговаривали? — удивилась Кора. — Вы же вместе живете здесь две недели.
Вместо Нинели, которая затруднилась с ответом, заговорил мужчина в толстых очках:
— Во-первых, мы сюда прибыли в разное время, в различных обстоятельствах. Я должен сказать, что некоторые находились в ненормальном состоянии — слишком сильной оказалась травма.
— Старик прав, — сказал человек со шрамом. — Я был убежден, что нахожусь на том свете. Честное слово.
— А что сказать? Конечно же, я думал, что в ад угодил. Или в рай, считай как знаешь, — сказал чиновник. — Тем более что всю неделю сидел в отдельной комнате или камере — понимай как знаешь. Никого не видел, кроме этих мясников.
Кора поняла, что он имеет в виду медсестер.
— Мы только в самые последние дни соединились, — пояснил инженер Той.
— Почему? — спросила Кора, не ожидая, что ей ответят. Но мужчина в толстых очках сказал:
— Они сами не знали, что делать. Они же не верили Гарбую. До конца не верили, что есть контакт с Землей. А теперь они оказались в положении мальчика, который вгрызся в слишком большой пирог. Отступать некуда, а наступать невозможно. И пока они не выяснят отношения между собой, наша судьба тоже не решится.
Тогда, охваченная сомнениями, Кора спросила:
— А все здесь знают, куда попали?
— Я постарался всем объяснить. Но не уверен, что все меня понимают.
Нинеля толкнула Кору в бок.
— Так мы до ужина проваландаемся. Давай, майор.
— Как?
— Ладно, пошутила. Но своих всегда угадываю.
— А у вас был чин? — спросила Кора.
— Сержант госбезопасности, — ответила Нинеля. — И не думай, что это чепуха.
— Я не думаю.
— Тогда веди допрос, раз я тебе инициативу отдала.
Кора обратилась к чиновнику. Тот ответил сразу:
— Всю эту абракадабру про параллельные миры я, конечно же, не принимаю, как иудейские штучки. Но нахожусь в недоумении, почему и стремлюсь к порядку. В настоящее время убежден, что попал в неволю к каким-то из наших соседей. Может, к немцам или к туркам. Точно не скажу.
— А когда вы родились? — спросила Кора.
Чиновник попытался затянуть халат потуже на пузе. Он продолжал:
— Я имел честь родиться в светлый день освобождения крестьян в государстве Российском, а именно 19 февраля 1861 года от Рождества Христова.
Чиновник обвел всех взглядом, в котором Кора неожиданно прочла гордыню: чиновник всю жизнь полагал себя отмеченным перстом Божьим.
— Дальше.
— Крестили меня Власом, Власом Фотиевичем, и в последнее время, до несчастья, имевшего место двадцать третьего июня 1907 года, я трудился на ниве управления государством, пользуясь почетом и уважением сограждан города Бабиловичи Могилевской губернии, где состоял полицмейстером.
— И что же случилось? — подбодрила его Кора, видя, что чиновник загрустил.
— А случилось то, что, отдыхая в Ялте, в пансионе «Марина», было решено посетить Байдарские ворота, где встретить восход солнца с возлияниями и весельем. Мы взяли с собой дам, наняли экипажи… Господи, неужели все это было только вчера?
— Когда же это было? — спросила Кора.
Нинеля записывала. Быстро, мелко, подложив под лист бумаги квадрат фанеры из стопки, лежащей у стены, — видно, до появления пришельцев здесь намеревались начать ремонт.
— Когда? — спросил Влас Фотиевич Нинелю, к которой испытывал определенную близость.
— Через два дня после меня, мы с тобой считали, Фотиевич. То есть две недели назад.
— А я этого не понимаю, — упрямо заявил Журба. — Помню, как с Байдарских ворот ехали, кто-то сказал, что крепость покажет, — мы к крепости пошли, я над обрывом на перилах спьяну плясать начал. Я ведь как выпью — заводной… И полетел я птицей по чистому небу… — В голосе Журбы заурчали слезы.
Конечно, более отдаленное от птичьего племени существо, чем Влас Фотиевич Журба, было трудно представить. Но это было неважно — интереснее для Коры был странный человеческий и даже русский феномен: все здесь присутствующие, независимо от того, насколько они могли осознать, что произошло, с самим фактом перемещения из мира в мир вполне смирились. Для одних в том была божья воля, для других — произвол судьбы, для третьих — физический феномен, но никто не собирался бунтовать, восставать и бороться с богом, судьбой-феноменом. Ждали. Ждали, пока Там решат, что делать дальше.
Когда Журба смахнул слезу, сопровождавшую воспоминание о его птичьем полете, хотя полет, конечно, был пьяным и безобразным, Кора, прежде чем обратиться к следующему, спросила:
— А в поездке — ну, в карете, в пролетке… вы были не один?
— Ни боже мой! — откликнулся полицмейстер. — Иннокентий Илларионович из Ялтинской городской управы…
Он оборвал себя, в глазках появилось загнанное выражение проговорившегося гимназиста.
— Не трать времени, Кора, — сказала Нинеля, — пошли дальше, а то до ужина прочикаемся.
Кора подошла к девушке, сидевшей на корточках, что выдавало ее, с точки зрения Нинели, восточное происхождение. Потому что она с убежденностью произнесла:
— Из татарок. Но эти… они с ней разговаривают, они ее Паррой называют. А так она языка не знает.
