Удары, доносившиеся изнутри дубового гроба, были сильными и непрестанными. Но вместе с тем были они ещё и однообразными – до такой степени, что казались какими-то равнодушными. Тум, тум, тум – так стучит о стену незакреплённый оконный ставень, когда в него ударяет ветер.
Митрофан Кузьмич сделал маленький шаг вперёд, но ухитрился наступить при этом на обломок расколовшегося саркофага. И даже успел подумать: «Дрянной мне тогда подсунули камень!» – когда его повлекло вниз – он стал заваливаться носом в пол. Купец попытался предотвратить падение: совершил такое движение ногами, будто намеревался убежать. Однако это ему не помогло: он рухнул прямо на крышку гроба, выпавшего из саркофага.
Лицо о гроб своего отца он всё-таки не расшиб: успел выставить перед собой руки. И отбил себе обе ладони о твердокаменную лакированную древесину. Но боли в руках Митрофан Кузьмич почти что и не почувствовал. Теперь, когда он лежал прямо на дубовой гробовой крышке, он всё ощутил куда явственнее: и вздрагивание дерева от мерных ударов, и приторный дух тлена – несильный, перебиваемый запахами ароматических смол и притираний. Не зря же ведь он когда-то приглашал из губернского города лучших бальзамировщиков! Но главное – Митрофан Кузьмич услышал, отчётливо и не мнимо, как изнутри по поверхности гроба что-то поскрёбывает.
Он припал ухом к самой крышке – вжался в неё так, что ушную раковину пронзило болью. Но он и этого почти что не заметил. С четверть минуты он вслушивался в доносившиеся изнутри звуки. А потом совершил нечто такое, за что его и впрямь следовало бы отправить в сумасшедшие палаты.
– Батюшка? – произнёс он неуверенным шёпотом, всё ещё лежа ухом на поваленном гробе; но потом чуть привстал, опёршись о него руками, и выговорил уже громко, приблизив губы к тому самому месту, в которое стучали и скреблись: – Батюшка, это вы?
Звуки внутри стихли на мгновение-другое. И у Митрофана Кузьмича возникла дикая, но непреложная уверенность: там тоже прислушиваются. Во второй раз волоски у него на загривке зашевелились. Но теперь не от страха, отнюдь нет! Митрофан Алтынов, купец первой гильдии, испытал чувство, которому он мог найти только одно наименование: благоговение.
И тут из гроба донёсся уже не стук: внутри что-то явственно перевернулось. И Митрофан Кузьмич готов был бы поклясться на Святом Писании: перевернулось с тихим вздохом. А потом снова принялось ломиться сквозь крышку. Теперь уже словно с энтузиазмом.
– Батюшка, я сейчас! Я выпущу вас!
Митрофан Кузьмич вскочил на ноги, заметался по склепу, ища хоть что-то, чем можно было бы взломать дубовую крышку. Однако ничего, как на грех, ему на глаза не попадалось. Так что купец снова упал на колени, схватил один из обломков гранитного саркофага, выбрав самый острый, и уже занёс его над дубовой крышкой, метя туда, где виднелась заржавленная шляпка гвоздя. «Здесь древесина быстрее всего поддастся», – решил он.
Но тут кто-то словно бы схватил его за запястье, так что он едва не выронил своё орудие.
– И кто, по-твоему, мог бы там дышать – в гробу, который полтора десятка лет простоял заколоченным? – услыхал он чей-то голос.
И только долгие секунды спустя до него дошло: это выговорил он сам! Не простофиля-муж, не отец сынка-недотёпы, а негоциант-миллионщик, который в жизни не пошёл бы на поводу у всяких фантастических идей.
– Да ты и сам видел, кто сейчас шастает по кладбищу, – произнёс всё тот же здравый, рассудительный голос. – Погляди – их персты до сих пор на полу шевелятся.
И голова Митрофана Кузьмича повернулась – как если бы кто-то сдавил её двумя руками и обратил его лицо в сторону двери.
Обрубленные дверным полотном пальцы и вправду всё ещё подёргивались – но как-то вяло, почти что незаметно. Так что больше походили теперь на обломанные прутики с ободранной корой. И Митрофан Кузьмич высвободил свою голову из хватки тех невидимых рук, что её сжимали. У него даже шейные позвонки хрустнули при этом.
А потом он опять обратил взор к отцовскому гробу, из которого помимо стука снова донеслось сухое шелестение, походившее на тихий вздох.
– Нет, – сказал Митрофан Кузьмич твёрдо, – я должен удостовериться.
Он поднял обломок гранита высоко над головой, а потом с размаху вонзил его острый скол в край гробовой крышки.
3
Валерьян Эзопов стащил с себя одежду своего кузена, даже до собственной комнаты не добравшись: Мавра Игнатьевна завела его в маленькую каморку под лестницей, куда заранее принесла его прежнее платье. И Валерьян почти с наслаждением скинул чужую пиджачную пару, которая и подмокла, и местами перепачкалась, пока он метался по кладбищу.
– Ничего, я всё вычищу! – пообещала ему ключница.
Валерьян всмотрелся в её лицо: загорелое, но зато гладкое, почти без морщин – хоть ей уже стукнуло шестьдесят. И невольно передёрнул плечами. Он знал, по какой причине «баба Мавра», как называл её Иван, взялась помогать ему. Но от этого знания на душе у него было муторно.
А ключница прибавила между тем, пока Валерьян переодевался, стоя за дверцей старого, с покоробившимся шпоном, шифоньера:
– Поднимайся к себе безбоязненно – никто тебя не увидит. Софья Кузьминична уехала к портнихе, а Иванушка – тот и со двора-то сорвался!
И она, держа в руках свёрнутое платье Ивана, вышла за дверь. Валерьян даже не успел спросить, куда именно сорвался его кузен.
– Чёртова старуха… – пробормотал он.
Как будто мало ему неясностей и неопределённостей в этом деле – ещё и она решила напустить туману! Тревога снедала его с того самого момента, как он сбежал с кладбища. Сбежал, едва не забыв забрать бесценную книгу в красной обложке. И бросив в размокшей грязи каменья несусветной стоимости, с которыми теперь наверняка придётся распроститься.
Да, при своём бегстве он принял некоторые меры предосторожности. Во-первых, снова намотал цепь на прутья кладбищенских ворот. Во-вторых, прочёл по красному гримуару заклятье, которое должно было не подпустить кадавров – ходячих мертвецов – к этим воротам. А в-третьих, торопливо шагая по Губернской улице к алтыновскому особняку, Валерьян по памяти произнёс несколько заклятий, которые призваны были удержать обитателей улицы в их домах. Не позволить им высунуть носы наружу и увидеть что-то неподобающее. А от бабы Мавры он знал: вечерней службы сегодня в Духовской церкви не будет. И отсутствие прихожан никого не насторожит.
И всё же Валерьян ясно осознавал: контроль над ходом событий он утратил. Он-то планировал поднять только одного кадавра: покойного отца своего дяди. Да и то, по правде сказать, не воспринимал он собственную затею как выполнимую. Обряд мог не сработать. Митрофан Алтынов мог не выпустить своего отца из гроба, даже если бы понял, что тот восстал. Особенно если понял бы это! Да и все устрашающие легенды о поднявшихся из гробов кадаврах могли оказаться чистой выдумкой. С чего бы это они стали неудержимо стремиться к человекоубийству? Любое стремление предполагает наличие эмоций, а эмоции свойственны только живым – отнюдь не мёртвым!
Но вот поди ж ты: вместо одного восставшего покойника он получил их целое кладбище! Да, разумеется, шансы Митрофана Кузьмича выбраться из этой передряги живым теперь падали почти до нуля. И, если бы купец умер, не изменив своего завещания, план Валерьяна сработал бы. Однако возникало много непредвиденных вопросов. Как быть со всеми теми кадаврами, что запрудили сейчас Духовской погост? Не позже завтрашнего утра их обнаружат обыватели, желающие попасть в храм! И что будет, если эти существа всё-таки вырвутся за пределы некрополя? Ведь даже калитку рядом с чугунными воротами Валерьян никакими заклятьями не защитил – просто не подумал об этом.
И самый пугающий вопрос: что он, Валерьян Эзопов, станет делать, если кто-то уличит его в содеянном?
Впрочем, тут же одёрнул он себя, старая ключница уже приняла кое-какие меры, дабы такой опасности не возникло. А в случае чего обещала Валерьяну и дополнительную помощь. Но до чего же не хотелось ему эту помощь от неё принимать!
