— Скажи, что я предупреждал, — пробормотал Киря, вручив сложенный вчетверо лист. Его плечи дрогнули, словно он сам волновался не меньше меня. — Говорит: центр, Апраксин. Осторожно.
Почерк Влада — угловатый и аккуратный, как будто буквы вырезаны ножом: «Координаты торгового узла. Особняк графа Апраксина. Не суйся один. Влад». Всего пара строк, и в них — вес всей ночи.
Апраксин. Имя слышал, но не всерьёз: провинциальный граф, дом в центре, редко мелькавший в разговорах. Что-то странное — и вот уже в голову полезли вопросы: почему Влад пересылает сведения лично? Почему через Кирю? И главное — почему именно сейчас?
Ответ был очевиден и горчил: не хотелось втягивать Влада. У него и так дел по горло, совать туда лишнюю голову — дурная идея. Плюс, я не люблю тащить за собой людей в дела, где успех зависел от одного шага вбок. Один — значит меньше шансов подвести. Один — значит меньше шансов лишить кого-то выбора.
Я вернулся в комнату, сев на край койки, держа записку в руках, и вдруг почувствовал, как всё вокруг стало теснее. В голове крутились маршруты, точки выхода, возможные охранные посты. Ночью в центре больше пустых улиц; с другой стороны, пустота даёт шанс показаться чужаком и раствориться. Но я понимал: раствориться — это красивое слово для тех, у кого есть маски. У меня маски не было.
Попугай устроился на подоконние, как будто и не думал улетать, и уставился на меня стеклянным взглядом, который всегда умел говорить лучше слов.
— Ты что задумал? — спросил он, и в голосе слышалась та же насмешка, с которой он встречал все мои плохие идеи. — Иди к Владу, попей пивка, посиди в тепле. Почему бы не выбрать этот вариант?
— Потому что — не выбирается, — ответил я. — Если я попрошу Влада, он придёт. Если он придёт, цена неудачи. А я не хочу, чтобы в этом бардаке чьи-то жизни зависели от моего любопытства.
Попугай фыркнул, но молчал. Знал, что спор со мной бесполезен.
Собирался я быстро, как всегда: нож с прочной рукоятью, короткая верёвка, фляжка с водой, два простых зелья — одно обезболивающее, другое от слабого кровотечения. Эти зелья я купил ещё раньше, в тревожный мешок бросил — на случай, если придётся опять куда-то лезть. Плюс тёмный плащ, капюшон, сапоги без блеска. Ничего лишнего, никаких артефактов, никаких заклинательных амулетов. Магия в последнее время играла в прятки; я не хотел испытывать удачу. И не хотел, чтобы следы моего присутствия светились в чьей-то памяти.
Сумка была легкой. Когда всё уложил, посмотрел в зеркало. Лицо уставшее, глаза с синевой снизу — след от ночи и от всей той тяжести, что мы таскали с собой последние недели. Мне вспомнилось, как Крамер прятал в ящике ту колбу, и как цвет того раствора отзеркалился в подвале старого дома. Было ощущение, что мир вокруг меня постепенно делится: одни прячут правду, другие её ищут, третьи — варят эту дрянь. Я не хотел быть среди первых и третьих, а вторых и так слишком мало.
— Ты всё же решил полезть в самое пекло? — спросил попугай, и в его голосе не было уже иронии, лишь серьёзность.
— Да, — сказал я, хватая мешок за лямку. — Лучше я, чем кто-то другой.
Мы вышли из корпуса, и город встретил нас прохладой. Улицы в центре тихи к вечеру, перед тем, как фонари начнут сражаться с туманом. Люди — редкие фигуры, торопливые и занятые своими делами. Я шёл в ту часть, где старые дома держали память об ушедших временах, где фасады шептали о когда-то большим праздниках. Особняк Апраксина стоял на небольшой отступи от главной улицы, почти в тени двух высоких лип. Его ограда была из кованого железа, заржавевшая но крепкая. С первого взгляда — тихий дом, но в тишине чувствовалась недобрая целеустремлённость.
Попугай время от времени пересаживался с плеча на руку и снова на плечо, словно примеряясь к маршруту. Он полезен в мелочах: замечает звуки, улавливает нюансы разговоров и не боится шуметь, когда нужен отвлекающий манёвр. Я ценил это, хотя никогда бы не признал вслух.
— Смотри — там телега, — шепнул он, указывая на двор. — Стекло. Много стекла. И запах спирта. Ты уверен, что для особняка графа это нормально?
— Я не верю в нормальность этого места, — ответил я тихо. — Это и есть та цель, на которую нам указали.
Я подошёл к калитке и проверил запор. Щеколда, не замок — следовало бы начать с того, что в таких домах, где торгуют тайной, замки — для видимости. Кто-то всё равно заходит и выходит, в основном без лишнего шума. Я пролез через щель, пригнувшись, и оказался в тихом саду, который, судя по всему, не видел заботы уже не один год. Шаги мои были мягкими. Попугай скрылся в тени статуи, глаза его сверкнули.
Возле стены стояла телега, ящики под брезентом. Один угол приподнимался от ветра — и я увидел колбы, голубой свет пробивался сквозь стекло. Сердце сжалось: то, что я увидел, напоминало мне лаборатории — не медицинские, а те, где варят то, что люди потом называют "исчезающим рассудком". Голубой оттенок — тот самый — не давал ошибиться.
Я подошёл ближе, но оставался в тени. Из подсобного помещения доносились голоса: ленивые, спокойные. Они ждали конца смены. Я заглянул в дверь и увидел троих сидящих за столом. Один щёлкал амулетом, другой просматривал записку, третий потягивал из фляги. Обычные охранники, плохо вооружённые магией — те, кто соглашается работать за деньги и молчит, если платят.
Мне не хотелось шума. Я вошёл тихо, как тень. Первый упал ещё до крика — удар ножом по затылку, и тело мягко осело на пол. Второй попытался схватить меч, но получил локоть под ребра. Третий пытался выкрикнуть предупреждение, но я уже был рядом, рука сдавила лицо — воздух вышел из него с хрипом. Вся сцена заняла секунды; тишина восстановилась быстрее, чем дыхание в моих лёгких успело вернуться к норме.
— А ты кровожадный. Уничтожил, без сожалений. — прошептал попугай, и в голосе слышалась опасная удовлетворённость. — Красиво и тихо.
— Тихо — лучше, — ответил я и вытер лезвие платком.
Я понимал: дальше будет глубже. Голубой свет в проходе намекал на то, что под домом что-то варят и хранят. И если это торговый узел, то здесь не только ящики и телега — здесь логистика. Каналы, люди, деньги. Одного дома недостаточно, но даже один дом может принести огромный вред, если знаешь, как.
Я опустил голову, собрал мысли. Не было страха — был расчёт и холод, который приходит, когда понимаешь, что сделал шаг и отступать поздно. Попугай подпрыгнул на плече и, глядя мне в глаза, сказал почти по-человечески:
— Если мы не вернёмся, знай: у тебя было достаточно шансов отказаться. Но ты предпочёл идти. Я с тобой.
Я кивнул и двинулся по ступеням вниз туда, где запахи становились гуще, а свет — ярче. В этот момент я ещё не знал, что за дверь там ждёт не только лаборатория, но и ответ, который можно будет только выписать кровью.
Тусклый свет фонаря дрожал на стенах, когда я осторожно спустился вниз по узким каменным ступеням. Воздух становился тяжелее с каждым шагом — спертый, влажный, с примесью чего-то сладкого, будто перегоревший мёд смешался с серой.
Попугай молчал дольше обычного, но, когда ступени закончились, всё-таки пробормотал:
