Больше всего я боялся первого разворота. Надо было делать крен. Получится ли? Начал осторожно работать ручкой, прибрав газ. Вроде получилось. Авион спокойно отзывался на мои манипуляции, мы вошли в «коробочку». Один поворот, потом второй. На третьем повороте мотор чихнул и заглох.
Сердце провалилось в пятки. Я попытался завести его снова, бесполезно. Вот уже и пропеллер начал совсем медленно крутиться. Ладно, мы были к этому готовы. Я перекрыл кран подачи бензина, опустил закрылки и начал входить в четвертый поворот. Самолет потряхивало, я сжал зубы.
Скорость падала, высота тоже. Я медленно, осторожно снижался, пытаясь найти оптимальный угол. Десять метров, пять. Ну же… Колеса тяжело ударились о землю, подбросив аппарат вверх. Я пытался мягко выровнять его, но «Авион-4» снова задрожал, словно от сильного озноба, и лишь после нескольких неуклюжих прыжков, наконец, покатился по земле. Я нажал на рычаг «лыжи» — «костыль-тормоз» вывалился из хвоста, зарылся в землю. Самолет резко затормозил — меня аж дернуло вперед. Фуух… Приземлился.
Я сидел в кабине, тяжело дыша, чувствуя, как внутри меня бурлит адреналин, как сердце стучит, словно молот. Руки дрожали, ноги были ватными. Но это было чувство абсолютного, ни с чем не сравнимого триумфа. Я сделал это!
Медленно, с трудом, я выбрался из кабины. Ноги, словно чужие, подрагивали, отказываясь слушаться. Я стоял на земле, пытаясь восстановить равновесие, и в этот момент на меня обрушился целый шквал эмоций. Подбежала толпа во главе с Кованько и Адером, меня начали обнимать, а потом и качать. Я размахивая руками,
— Сейчас же! — закричал подполковник — Лечу вторым! Репортеров! Капитан, бегите на КП — Кованько начал отдавать приказы — Телефонуйте в министерство…
— Не выйдет — я утвердился на ногах, покачал головой — Мотор заклинило на третьем повороте. Надо разбираться в чем дело. Иначе конфуз может случится, Александр Матвеевич. Давайте еще подождем.
Ждать никто не хотел, энергия у военных так и била во все стороны. Адер тоже был готов тут же чинить мотор, а если надо, то и устанавливать на Авион резервный. С большим трудом удалось всю эту энергию направить в сторону торжественного застолья.
Глава 22
Бал у Станы являлся одним из самых ожидаемых событий сезона. Его Величество, утомлённый государственными делами и бесконечными интригами, остался в Царском Селе, но обе черногорки, не теряя ни секунды, организовала мероприятие с размахом, достойным их аристократического происхождения. Дворец Лейхтенбергских на Каменноостровском проспекте, выкрашенный в нежно-кремовый цвет, был залит светом хрустальных люстр, а его залы, украшенные живыми цветами и тонкими драпировками, казались воплощением парижской роскоши. Струнный оркестр играл медленный, чувственный вальс, и пары, плавно кружащиеся в центре зала, создавали картину изящества и праздности.
Я наблюдал за этой сценой, прислонившись к одной из мраморных колонн, с бокалом шампанского в руке. Стана, в темно-синем бархатном платье, идеально облегающем её изящную фигуру, с бриллиантовым колье на груди, стояла чуть поодаль, окружённая толпой кавалеров. Её чёрные волосы, уложенные в высокую причёску, были украшены жемчужной диадемой, а на шее и в ушах сверкали агаты — те самые, что я подарил ей в знак своей благодарности за помощь в борьбе против вдовствующей императрице. Та потерпев поражение, уехала зализывать раны в Данию, но я чувствовал, что ее интриги продолжатся. Слишком властная она была, не могла смириться с тем, что сын вышел из под контроля, да еще уступил власть чиновникам и непонятному американцу.
Взгляд Станы то и дело скользил в мою сторону, и я чувствовал, как она посылает мне совершенно недвусмысленные сигналы. Сегодня я явно ночую у нее. Муж Станы, герцог Лейхтенбергский, всё ещё отсутствовал в России, и его рога росли все выше. Я же в этой ситуации чувствовал себя некомфортно — весь свет шептался о нашей связи. Рано или поздно все это дойдет до герцога. И чем все кончится? Он уже давно не жил с супругой, но над ним уже начинали смеяться. Вот бы Елизавета Федоровна была свободна… Ни минуты бы не сомневался! Но нет, все наши взаимоотношения ограничивались письмами. Великая княгиня рассказывала мне о Москве, о делах ее мужа, даже раскрывала какие-то его небольшие секреты. Те, о которых знала. Я же делился с ней питерскими слухами, объяснял историю с правительством, пытаясь завоевать союзника в стане Великого князя.
Который уже перешел к открытым угрозам. В Московских ведомостях появилась его статья, в которой он завуалировано предсказывал России беды и прочие ужасы в случае ослабления монархии. Прямой выпад в адрес Николая. А еще Сергей Александрович вместе с Грингмутом из журнала «Русский вестник» собрал на учредительный съезд будущих черносотенцев — он решил организовать монархическую правую партию. И это вопреки прямому запрету на подобную деятельность. Узнав про съезд, зашевелились левые. Правым можно, а нам нет? Тут же пошли новости о том, что в революционных кружках ходят прокламации об учредительном съезде уже социалистической партии. Причем открыто, за подписью будущих лидеров эсеров — Аргунова и Чернова. Хорошо, что не их главного боевика Гоца. Пришлось звонить Зуеву, раздавать люлей.
МВД тут же активизировалось в Москве, съезд правых запретили. Судя по письмам Лизы, Сергей Александрович затаил…
Музыка сменилась, зазвучал очередной вальс — медленный, чувственный, зовущий. Я выпрямился, поправил галстук, который повязал очередным, непривычным для петербургской аристократии узлом — «Тринити». Мне нравилось удивлять их, как тут можно выражаться — фраппировать! Отставив бокал с шампанским, я направился к Стане, готовый пригласить её на тур. Её глаза, до этого скользившие по мне, теперь задержались, на лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Она, казалось, ждала моего приглашения, и я уже протянул руку, когда…
…когда между мной и Великой княгиней, словно вихрь, втиснулся адъютант Сергея Александровича Джунковский. Его высокая, худощавая фигура, облачённая в безупречный мундир с золотым шитьём, казалась воплощением самодовольства. Глаза, маленькие и цепкие, тут же сверкнули недобрым огнём. Появление его было неожиданным — я даже не представлял, что он приглашен на бал.
— Тур обещан мне, — резко произнёс Джунковский. Он небрежно, почти презрительно оттолкнул меня плечом, словно я был каким-то лакеем, посмевшим приблизиться к ее Высочеству. Точнее попытался, потому, как я остался на месте и даже не покачнулся. Джунковский был на полголовы меньше и легче, шансов у него не было.
Взгляды гостей, до этого скользившие по танцующим парам, теперь были прикованы к нам. Я почувствовал, как внутри меня медленно поднимается волна холодной ярости. Это было не просто оскорбление, это был вызов, брошенный мне публично, в самом сердце петербургского высшего света. Ответить на него я был обязан.
— Пойдите прочь. Сейчас же! Иначе вас выкинут отсюда — я навис над адъютантом, ударив кулаком в свою раскрытую ладонь.
— Вы, граф, — вспылил Джунковский, — купили свой титул у какого-то итальянского аббата, который продаёт их направо и налево. Вам не место на этом балу, среди приличных людей. Вы — выскочка, проходимец!
В этот момент я понял — границы были пересечены. Это не просто личное оскорбление, это удар по моему статусу, по моей репутации, по всему, чего я добивался здесь, в России. В его словах звучало эхо всех тех сплетен, всех тех интриг, что плелись за моей спиной великими князьями и их приспешниками.
Я не произнёс ни слова, схватил адъютанта за ремень одной рукой, другой за шиворот. Резкий рывок — и Джунковский, словно тряпичная кукла, пошатнулся, потерял равновесие. Его ноги заскользили по полированному паркету, и он, не в силах сопротивляться, последовал за мной, словно на буксире. Я тащил его через весь бальный зал, через плотную толпу гостей, которые, застыв в оцепенении, наблюдали за этой сценой. Их лица, до этого полные светской невозмутимости, теперь выражали смесь шока, изумления и едва скрываемого любопытства. Несколько дам сдавленно вскрикнули, другие прикрыли рты веерами. Музыка, до этого игравшая, вдруг оборвалась, оставив после себя оглушительную тишину.
