— Колоборода и бездельника! — поправила старуха.
Михаил Петрович громко рассмеялся и шлёпнул меня лапой по плечу:
— Ну что, Петро, берёшь инструмент и показываешь класс? А то старуха тут реально милицию начнёт кликать…
Я вздохнул и потянулся за пробками на руке Петровича. Первое испытание в новом теле — и такое типично-советское: починить электрику под угрозой физической расправы и в окружении недовольных соседей.
Коридор был типичным для коммунальной квартиры советского толка — длинный, и узкий, освещённый одной-единственной лампочкой под потолком, которая иногда мигала с таким усердием, будто передавала азбукой Морзе: «бе-ги-те-от-сю-да».
Всё ненужное, что было жалко выбросить или «могло ещё пригодиться», выставлялось в коридор. Так что висящие на стенах старые тазы, прислонённые к шкафам лыжи, разбитые деревянные ящики — всё находило последнее пристанище именно здесь. От стены к стене были натянуты верёвки, на которых сушилась одежда и даже нижнее бельё: в коммуналке стесняться было невозможно.
Вдоль коридора тянулись двери — одинаковые, как пайки в столовой, различающиеся только степенью обшарпанности. В крайней комнате жил ещё тихий пенсионер Семён Абрамович Шлейцнер. Сейчас из его комнаты не раздавалось ни звука. Может быть приник волосатым ухом к замочной скважине и старательно впитывает очередной акт коммунальной жизни.
Воздух колыхался густым коктейлем из запахов: дешёвый табак «Казбека», жареная картошка, немного затхлости, пивной аромат, одеколон «Шипр» и едва уловимый аромат надежды на лучшую жизнь.
Встал на шаткий стул. Петрович поддержал, чтобы не грохнулся. Одну керамическую на «фазу» и вторую керамическую на «ноль». Вот и ладушки. Первое испытание на замену прошёл, и лампочка под потолком радостно заморгала. Завела свою «морзянку».
— Ты это… давай, поаккуратнее, — посоветовал на прощание сосед. — Мало ли чего…
Да уж, мало ли чего…
Пока что Михаил Петрович был только навеселе, но чувствовалось, что вскоре заведётся патефон счастливой семейной жизни, пойдут пьяные песни, разборки, а Макарка снова останется спать у меня. Надо на всякий пожарный разложить раскладушку. Пусть пацан спит, мне не жалко.
Когда вернулся в комнату, то сразу открыл окно. В комнату ворвался гомон голосов с улицы, гул редких проезжающих машин, глухие удары по мячу и детский смех. Шорох липовых листьев под напором ветра старался приглушить идущие звуки, но ему это слабо удавалось.
Начало лета, первые дни каникул. Ребятня зашвырнула учебники подальше и теперь отрывалась за все месяцы сидения за партами. Таких разве загонишь домой? Я себя помню — даже попить старался не забегать, чтобы не оставили заниматься какими-нибудь домашними делами. Ведь на улице футбол… на улице друзья… на улице лето и всё радуется жизни.
— Васька-а-а! До-о-омой! — полетел под темнеющим небом страшный для мальчишки крик.
— Колька-а-а! Тоже давай домой! — вот ещё кому-то на голову свалились оковы родительской любви.
— Ну, ма-а-ам, ещё пять минуточек! — в слабой попытке выторговать себе ещё немного свободы прозвенело на улице.
— Домой, я сказала! А не то завтра вообще гулять не пущу! — материнская суровость была непоколебима.
И угроза была действительно реальной. Что может быть хуже для пацана, когда летом запирают в четырёх стенах?
Я невольно улыбнулся. Что-то мягкое и тёплое расширилось в груди. Как будто развернул полузабытый альбом с фотографиями, где я, вихрастый мальчишка, улыбаюсь во все тридцать два зуба, сидя на заборе или с футбольным мячом подмышкой.
Кстати, а как я сейчас выгляжу? Нет, мне показали материалы, фотографии, но одно дело увидеть это на пожелтевшей бумаге, а совершенно другое — полюбоваться собой в полный рост.
Где может быть зеркало? Наверное, там, где чаще всего бреются и умываются? Я выглянул в коридор — никого. Аккуратно прошел до ванной. Моё дефиле осталось незамеченным.
Толкнул дверь ладонью. Она легко распахнулась, показывая небольшую комнату, скорее даже каморку, заставленную предметами быта: тазики, бельевые верёвки, веник и самое главное — покоцанное зеркало с отбитым краешком, висевшее прямо над чугунным умывальником.
Пожелтевшая ванна давно уже требовала законной сдачи на металлолом, но её упорно отказывались сдавать. Использовали её в качестве душа, потому что она была проржавевшей и несимпатичной. В такой не станешь разлёживаться. Похоже, что и здесь работал один из главных принципов коммуналки: всё общественное — ничьё.
Ладно, мне нужно зеркало. За ним я и пришёл сюда.
Подошёл ближе, рассматривая своё отражение внимательно, почти недоверчиво. Лицо выглядело молодо, свежо, кожа гладкая, глаза голубые, соломенного цвета волосы коротко подстрижены и аккуратно уложены набок. Фигура не совсем спортивная, похоже, что инженер не очень увлекается спортом. Ничего, это можно поправить. Но вот лицо, выражение глаз… Глаза смотрели уверенно, спокойно. Где-то в них скрывалась мудрость веков.
Надо будет ещё поработать над выражением глаз. Не может такой взгляд быть у молодого человека.
— Ванну не занимать! Севодня моя очередь мыться! — раздался из-за дверей дребезжащий голос Матроны Никитичны. — Я вона и ведро ужо поставила греться! Так шо вскорости мне ванная понадобится.
— Да-да, я сейчас выйду, — отозвался я. — Вот только прыщ на носу выдавлю и сразу же выйду.
— Давай-давай, а то скоро ужо вода закипятится! — последовал ответ.
Ну что же, собой я налюбовался. Теперь можно и в комнату идти. Прикинуть что и как, чтобы сподручнее начать действовать.
— Петька, у тебя скоро курица в угольки превратится! Почти вся вода выкипела! — послышался окрик старухи, когда я вышел из ванной.
Во как, оказывается, у меня ещё и курица варится? Ну что же, судя по бурчанию в животе, это была неплохая новость.
— Иду, Матрона Никитична, спасибо! — откликнулся я и в самом деле поспешил на кухню.
Кухня коммунальной квартиры представляла собой гимн житию сообща. Тут трудно было собраться всем вместе и не помешать друг другу. Тут всё пропахло табаком и хлоркой. И тут чего-то не хватало… Но чего именно? Вроде вся кухонная утварь была представлена в полной мере. Пузатые кастрюли теснили тощие сковородки, черпаки на стенах выглядели как мечи на подставках кузнецов. Сверху над кухней грустно висело сохнущее бельё. Ножи, вилки, ложки — тоже всё было, но вот какой-то детали мне недоставало.
Так как в других коммуналках выделяли по одной газовой плите на три семьи, а у нас было четыре, то нам выделили две плиты.
На одной в самом деле стояло большое ведро с водой, а на другой начинала шипеть голая птица, планирующая перейти в разряд «куры-гриль». Пришлось добавить воды и даже потыкать упругую птицу — не стала ли мягче? Можно было не тыкать. Судя по внешнему виду, в бытность свою живой и здоровой, она на семь корпусов обставляла олимпийских бегунов.
Есть такую курицу можно, но долго и упорно. Что планировал сделать инженер? Суп? Ради бульона поставил?
Справа от двери был стол-комод Петра. В нём должны были храниться овощи, хлеб, макароны и то, что не успели сожрать тараканы. Значит, оттуда я должен был брать свои припасы и не скалить зуб на чужое. И тут до меня дошло, чего не хватало на кухне — холодильника!
Такой простой и привычной в быту вещи тут не было! То есть разные прибамбасы были, а вот холодильника не было. Похоже, что дорогая это штукенция для коммуналки семидесятого года.
Так как вода закипела вновь, то я решил остановить свой выбор на супе. Сварю на пару порций, чтобы скиснуть не успел. Однако, стоило мне только почистить одну картофелину, как начался концерт без заявок.
Из комнаты Игонатовых раздался женский вскрик, затем шум бьющейся посуды и мужской рёв:
— Да как же ты меня одолела! Мой выходной! Хочу и пью! На свои! На кровные!
Дверь с треском распахнулась. В коридор вылетела заплаканная Людмила, а следом за ней выскочил худенький Макарка. Я попался на глаза, и женщина тут же бросилась ко мне:
