— Пелагея, — отставляю в сторонку судок с котлетками. — Послушай, ну так нельзя. Больше так продолжаться не может.
Вот за что терпеть не могу подобные разговоры — моментально чувствуешь себя идиотом. Потому что и говорить начинаешь как идиот, как персонаж третьесортной мелодрамы, один в один. А по другому не получается! Либо ты идиот, либо нет разговора. Но он нужен!
— Я ведь тебе уже несколько раз сказал: мы не вместе. Дело не в тебе, — ять, какие же ублюдочные формулировки! — Поэтому, когда ты мне тащишь еду — очень вкусную, кстати! — мне неловко. Я этим пользоваться не хочу. Поэтому спасибо, не бу…
Пелагея начинает рыдать.
Да что ты, блин блинский, будешь делать⁈ В аномалии под Поронайском легче было слизней арматуриной ковырять. А тут?
Обнять ее? — нельзя, так вообще у нас ничего не закончится.
Просто стоять утешать? — идиотское поведение, как есть идиотское!
Развернуться и уйти, не оглядываясь? — наверное, самое правильное, но не могу я так сделать, когда женщина рыдает.
— Ну что ты, ну Пелагея, — неловко бормочу я, — ну не конец же света…
Вариант номер два, идиотский, то есть.
— Ничего, — давится Пелагея сквозь слезы, — ничего, Макар… Поняла я все… Ты меня прости, что я реву… Просто три дня уж, как Лизавета пропала, теперь — ты котлеты не хочешь есть, я ведь просто хотела тебя после карцера покормить… На взводе я…
— Лизавета? — спрашиваю. — Пропала?
Так звали серую кошку, жившую при медблоке. Ласковая была кошка и дело делала: регулярно таскала мышей. Пелагею она считала хозяйкой.
— Ну, вернется, наверное! Три дня для кошки — не срок! Тем более, весна на дворе.
— Нет! — слезы льются из Пелагеи пуще. — Она раньше не пропадала… Даже котят рожать — наоборот, ко мне приходила. Чувствую, что-то плохое случилось…
Обнаруживаю, что фельдшерица ревет, уткнувшись мне в плечо. Стою столбом, чутка сжимая ее плечо — типа, дружеская поддержка. Хорошо, тут в аудитории камера сломана. А у браслетов собственные алгоритмы, непознаваемые, как воля древних божеств. Очень миролюбивых божеств — делайте что хотите, лишь бы без агрессии. По крайней мере, когда дело касается взрослых заключенных.
— Пелагея, послушай… Ну, может, к Тихону Увалову обратиться? Он же ищейка. Найдет твою Лизавету.
— Нету Тихона… Он со Строгановым в отпуск уехал.
— Ах да. В отпуск…
— Макарушка! А ты сам сможешь что-нибудь сделать, ну, поискать ее?
Вздыхаю:
— Ладно.
Пелагея вжимается в меня крепче.
* * *
На крыльце корпуса сидит Мося, то есть не Мося, конечно, а Максим Саратов.
Свежеинициированный. А неплохие у нашей колонии показатели по второй инициации, если подумать. Хвалят, наверное, Дормидонтыча наверху, в заслугу ставят… Эх. А с другой стороны, что не так? Начальник он? — он. Инициации происходят? — происходят! Под его руководством. Значит, хороший начальник!
Посмеиваясь, я даже немного хрюкнул.
— Будьте… здоровы, Макар Ильич, — медленно, как-то слегка наугад говорит Максим.
— Угу. Не за что.
Ох, неспроста он квелый такой. Раньше кинулся бы мне дверь придержать, и тут же сигаретку спросил — я не курю, и Максим это знает, но ритуально. Взглядом бы меня всего ощупал: где я был, что делал?
А сейчас сидит — глаза в точку.
— Чего хотел? — спрашиваю я.
— Я… К вам.
Еще и ко мне, надо же. А как будто крылечный столбик решил навестить!
Максиму в колонии осталось несколько дней. Сейчас он сам себе хозяин — на занятия можно больше не ходить, рейтинг свое сыграл, обнулился. Браслет у Саратова как у меня — ни желтый, ни красный и ни зеленый. Серый.
По регламенту, полагается парню быть в медблоке, да кто те регламенты соблюдает!
…Из-за Моси я несколько дней назад поссорился с Егором. Сначала — случайно — узнал о том предложении, которое он Максиму сделал.
Попытался вразумить парня — и я сейчас не про Саратова.
Куда там! Егора давно начало заносить, как в той детской книжке про огонь, воду и звонкие барабаны. Испытание барабанами Строганов начал заваливать уже давненько. А уж после того, как получил новую магию…
Короче говоря, поссорились мы.
А на следующий день Мося навсегда стал Максимом. Вместо порывистого и юркого, с гримасой на лице паренька — всегда знающего, че почем! — юный растерянный снага. Такой же ссутуленный, как и раньше — только раньше был как на пружинах, как чертик из коробки. А сейчас — просто плечи опущены. Замедлился раза в два.
Плюхаюсь с ним на лавку рядом.
— Давай-ка поговорим.
— Давайте.
И молчит.
…К концу разговора с Максимом я вспотел, точно грузовик разгружал. Сначала снага вообще ничего не мог выразить.
«Есть у тебя, — спрашиваю, — чувство, что кое-что поменялось?» — «Угу». «Нравится тебе это?» — «Не-а… Ну то есть… Не знаю… Нет». «А что поменялось конкретно и почему не нравится?» — ступор.
В конце концов показал Максиму собственную записную книжку, она же дневник. Избранные страницы. Заодно пояснил ему смысл слова «рефлексия».
— Понимаешь, для чего это?
— Понимаю, Макар Ильич, только не умею. Я ж — не вы…
— Как я уметь и не надо, надо по-своему. Идем в класс, дам листок и ручку. Показывать мне ничего не нужно, своими словами напишешь или нарисуешь — что угодно и как угодно. А потом еще раз поговорим.
Когда звучит «нарисуешь», Максим хоть немного оживляется. Чертить и рисовать он мастак. Строганов как-то упоминал: там, в его мире, в ходу бумажные деньги. Если б Саратов в той колонии оказался — наверняка бы за фальшивомонетничество. А еще наколки бы делал! Тут у нас они не в ходу.
Оставляю снага пыхтеть над рисунком, сам проверяю домашку. Думал, что вечером, в камере, ну да ладно.
Дел, конечно, невпроворот, однако поговорить с Саратовым кажется очень важным.
…И кошка еще эта!
— Вот, готово, Макар Ильич.
— Говорю, можно не показывать.
— Да не, смотрите…
На листе у Максима — два рисунка, два силуэта снага. Точнее, один и тот же, однако…
Первый — веселый карлик-марионетка, танцует, глаза горят, уши торчком. Сверху листа контуром обозначена крестовина, к которой марионеток привязывают — как ее, вага? От нее к карлику спускаются нити. Но в руках карлика такая же вага! И от нее нити уходят вверх.
На другом рисунке у марионетки все нити оборваны, а голова целиком обвязана белым бинтом — ни ушей не видно, глаз. Сидит, грустит. И тени от крестовины в воздухе нет, пустота.
Офигенно талантливо нарисовано, даже мне ясно.
— Я врубился, Макар Ильич, — мрачно говорит снага. — В чем проблема-на. Я раньше понимал, как с другими, ну, это… общаться, короче. Когда кому чо-то надо, и когда мне чо-то надо — понимал, что делать! Типа, где кого шугануть, где кому подлизнуть, — на этом слове он сплевывает, — мне, может, оно и противно было, но я понимал хотя бы! А сейчас… тупняк. И почему-то, ну…
— Растерянность, — подсказываю ему.
— Да, в натуре! И страх еще. Будто я кругом должен, а как отдавать, не знаю. И даже не понимаю, сколько должен!
Вздыхаю:
— Ну, давай разбираться по порядку. Вот было у тебя это качество, которое Егор… вынул. Как ты его сам называешь?
— Шестерничество, нах, — сплевывает Саратов.
— Ну не ругайся, этим делу не поможешь. Хорошее было свойство?
— НЕТ!
— Ответ четкий, Максим, этому я рад. Теперь спрошу по-другому: полезное было свойство?
Саратов кривится:
— Ну… Выходит, местами полезное…
— Оно у тебя в психике занимало место, — объясняю я, — работало как-то. Проросло корешками в другие свойства, с ними тоже… совместно работало. А теперь у тебя там пустота. Я, конечно, не Строганов, глазами все это не вижу, но… думается мне так.
Саратов кивает, вычерчивая на листе закорючки.
— Пустота… точно.
— Знаешь, что природа с пустотой делает?
Саратов, конечно, не Аристотель, но ответ чувствует, ежится:
