"Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Михайловский Александр Борисович

10 мая 3-го года Миссии. Пятница. Полдень. Галлиполийский полуостров, Долина Анафарта, британская колония «Нью-Норфолк».

Губернатор колонии полковник Горацио Проктор-Бошамп

Шел восемнадцатый день с момента основания колонии. Полковник был вынужден признать, что за это время не сделано почти ничего, и запланированный замок, грозно возвышающийся над окрестностями, в настоящий момент остается лишь мечтой. Ров вокруг «высоты 60» не выкопан, и даже эскарп еще лишь намечен; рыть колодец, обязательную принадлежность любого замка, и не начинали, о частоколе еще не было и речи. Пока на вершине холма вырубался лес, временное поселение, представляющее собой навесы от дождя и солнца, кое-как связанные из жердей сыромятными ремнями, расположилось у небольшой речушки, протекавшей у его подножья.

Для работ по обустройству колонии разошедшимся по окрестностям британским солдатам удалось наловить чуть больше сотни грязных скво, и вдвое меньше - подростков обоих полов. Слишком редким было местное население, а их стоянки находились друг от друга в целых днях пути. При этом некоторые из наловленных аборигенов уже умерли от тяжелого труда и плохого обращения, и сколько их точно осталось в живых, знал только управляющий колонией капитан Фрэнк Бек, а полковник Проктор-Бошамп такими мелочами себе голову не забивал.

Гораздо хуже было то, что куда-то запропастился взвод лейтенанта Тейлора, направленный к южной оконечности Галлиполийского полуострова наловить рабочей силы и проверить, нет ли там других пропавших частей из британского контингента. Когда вышли все сроки, а Тейлор так и не вернулся, полковник отправил по следам пропавшего взвода отряд второго (младшего) лейтенанта Лесли Карпентера, одного из самых успешных и безжалостных к аборигенам британских офицеров. И вот сегодня спасательная экспедиция вернулась, причем солдаты и их командир были мрачны, будто побывали в гостях у самого Сатаны.

- Сэр, - сказал второй лейтенант Карпентер, ввалившись под командирский навес, - взвода бедняги Тейлора больше нет. Британские солдаты были убиты самым безжалостным образом, раздеты догола и брошены на съедение диким зверям. В том месте, где это случилось, нам удалось найти обглоданные трупы, двадцать один смертный жетон, и ничего из имевшегося при парнях оружия или снаряжения. Эти вещи их убийцы унесли с собой все без остатка.

Услышав такую шокирующую новость, полковник Проктор-Бошамп вскочил с дубовой колоды, на которой восседал будто монарх на троне, и, загораясь гневом, прорычал:

- Лесли, вы думаете, что это сделали аборигены?

- Совсем нет, сэр! - ответил второй лейтенант, вытянувшись перед полковником в струнку. - Это сделали такие же, как и мы, белые цивилизованные люди. Наши товарищи были застрелены из огнестрельного оружия, а потом безжалостно добиты выстрелами в голову. Местные дикари так не умеют. Они вообще не знают, что такое война. Вот что мы там нашли...

С этими словами Лесли Карпентер вытащил из кармана бриджей горсть стреляных гильз (по большей части от девятимиллиметрового германского пистолета «парабеллум»), среди которых была и пара штук от русской винтовки «мосина».

- Срань Господня! - только и смог произнести ошеломленный полковник Проктор-Бошамп.

- Мы не нашли ни одной гильзы от британской винтовки или револьвера, - хладнокровно продолжил свой рассказ второй лейтенант Карпентер, - а это значит, наши парни были застигнуты врасплох и погибли прежде, чем смогли оказать сопротивление своим убийцам. А еще мы не обнаружили жетона лейтенанта Тейлора, да и количество тел на одно меньше, чем полная численность его отряда. Наверняка нападавшие его схватили, пытали и увели с собой, чтобы убить где-нибудь в другом месте.

- Надеюсь, это все? - спросил полковник.

- Нет не все, сэр, - ответил Карпентер. - В поисках лейтенанта Тейлора мы прошли по следам этих людей, часть которых была обута в ботинки, а часть в мокасины местных, и вышли к разоренному людьми лейтенанта Тейлора стойбищу аборигенов, где обнаружили свежезарытую братскую могилу. Произведя раскопки, мы обнаружили, что там похоронены местные - скорее всего, убитые нашими солдатами при разорении поселения. Все, как обычно в таких случаях - взрослые мужчины, слишком упрямые для того, чтобы работать, и маленькие дети, от которых нет никакого прока. Проследив путь незнакомцев дальше, мы вышли на берег реки, где выяснили, что наши враги ушли вверх по течению, после чего наш отряд повернул обратно, чтобы доложить обстановку вам, сэр. Все, сэр.

- Дичь какая-то! - воскликнул полковник, сжав кулаки. - Хорошо вооруженные цивилизованные люди, которые без предупреждения стреляют в британских солдат, без всякой пощады добивая раненых, и в то же время хоронят в могилах убитых нами аборигенов. Такого просто не может быть, потому что не может быть никогда! Скажите, Лесли, а может, это были турки?

- Не думаю, сэр! - ответил второй лейтенант. - Турки наши враги, но вряд ли бы они стали хоронить аборигенов как своих собственных людей. Не та это порода. И то же самое относится к германцам, только себя считающим вершиной развития цивилизации. Я думаю, сэр, что на истинного виновника случившейся трагедии способны указать гильзы от русской винтовки Мосина, да и патроны к «парабеллуму», если посмотреть маркировку на донце, произведены тоже в России, а отнюдь не в Германии.

- Но русские - наши союзники по Антанте! - воскликнул полковник. - Не могут же они так просто нападать на англичан, даже не пытаясь вступить в переговоры, а потом с нечеловеческой жестокостью добивать раненых?

- Эти русские, сэр, могут не придавать большого значения нашему союзу здесь, в этом диком мире, где каждый сам за себя, - возразил Карпентер. - Помните выражение прежних времен: «Нет мира за этой чертой»? Тогда в Новом Свете каждая держава была сама за себя, вне зависимости от того, как складывались дела в Европе. К тому же русские, в отличие от других европейских наций, всегда относились к разным дикарям как к равным себе, и возились с ними как с собственными детьми. Возможно, это потому, сэр, что, несмотря на поверхностный налет цивилизации, внутри себя они сами остались дикарями, коварными и безжалостными.

- Возможно, вы и правы, Лесли, - произнес полковник после некоторого размышления. - Но, скажите, чего же, по вашему мнению, нам ждать теперь, после гибели отряда лейтенанта Тейлора?

- Беды, сэр! - ответил второй лейтенант. - Взяв в плен лейтенанта Тейлора, русские наверняка пытали его и смогли развязать язык, а потому знают теперь о нашей колонии все, а мы о них - ничего. Нам неизвестна ни общая численность русского отряда, ни места, где расположилось их поселение, а знаем только их намерение прийти сюда и убить нас всех, ибо двум медведям не ужиться в одной берлоге. Я думаю, сэр, что отряд, уничтоживший взвод бедняги Алана, производил разведку местности в окрестностях русского поселения, точно так же, как мы разведываем территорию вокруг своей колонии. В противном случае им просто не требовалось поворачивать обратно после завершения всех своих дел.

- Вот это-то и плохо, Лесли, - сказал полковник. - Если мы начнем рассылать небольшие отряды на разведку, то есть опасность, что погибнут по одному - так же, как погиб взвод лейтенанта Тейлора, а если мы попытаемся укрепиться на этом холме, то не будем знать, с какой стороны на нас обрушится опасность, и есть ли вообще угроза нападения...

- На это ничего не могу вам ответить, сэр! - гаркнул Карпентер. - Ибо сам нахожусь в таком же недоумении. Наверное, нам следует готовиться к обороне и постараться добиться, чтобы нас не застали врасплох. Ничего другого в мою лейтенантскую голову не приходит, сэр.

- Хорошо, Лесли, идите, - сказал полковник Проктор-Бошамп. - Я все хорошенько обдумаю, посоветуюсь с капитаном Беком, после чего доведу до вас свои указания.

12 мая 3-го года Миссии. Воскресенье. Полдень. Европейский берег реки Дарданеллы, первое сужения русла, в наше время на этом месте расположена турецкая крепость XVIII в. Бигали Келеси.

Командир подводной лодки М-34 капитан-лейтенант Николай Иванович Голованов

Четырехдневный переход до того места, где нашей команде предстояло разделиться, прошел штатно. Впереди основной группы на удалении в два-три километра двигался головной кавалерийский дозор, за ним шла пешая разведка, и только потом шли основные силы, а также невооруженное женское подразделение тылового обеспечения и клан Бобра, все-таки снявшийся со стоянки вместе с нами. Со стороны прибрежных холмов местность контролировал боковой дозор, состав которого сменялся два раза в день во время полуденного привала, а со стороны реки безопасность обеспечивала наша подводная лодка, двигаясь самым малым ходом под командой лейтенанта Чечкина, в то время как я сам шел пешком. Нашего лейтенанта было полезно на некоторое время оторвать от молодой жены, а мне, наоборот, требовалось влиться в основную массу подчиненных мне бой цов.

На второй день похода, достигнув стойбища клана Бобра, мы обнаружили, что британские людоловы там все-таки побывали, после чего повернули назад, основательно переломав все, что местные не взяли с собой. Например, родной клан Натальи, обитавший в почти безлесых холмах, шесты для своих шатров повсюду таскал с собой, ибо были они величайшей драгоценностью. Но тут, на покрытом соснами, березами и осинами европейском берегу Дарданелл, вырубить новый шест стоило лишь определенного, хоть и немалого, труда, а подходящее дерево отыскивалось почти сразу - потому местные, откочевывая на другое место, оставляют такие шесты на месте покидаемой стоянки с расчетом воспользоваться ими при возвращении. Эти шесты британцы и сломали, а часть их даже сожгли в костре.

Увидев, как этой потере печалится добрый вождь Фен (ибо каменные тюкалки местных способны выполнить поставленную задачу только с большими затратами сил и времени), я подарил ему один трофейный британский топор, а Наталья перевела мои слова, что, мол, с этим топором никакие шесты ему не будут проблемой. Вождь Фен расчувствовался и сказал, что у них не положено делать такие ценные подарки без возмещения, а потому он тоже дарит мне самое дорогое - свою зрелую дочь Фаю и еще двух молодых вдов с детьми. Хитрец, однако. Наталья мне уже говорила, что вождь Бобров только и ищет благовидного предлога, чтобы избавиться от «самого дорогого», не теряя лица. Его красавица Фая переходила в девках как минимум два года, да и вдовы, чьих мужчин прошлой зимой убило на охоте, считались в клане изрядной обузой, так как среди их детей не было ни одного мальчика. И тут Фену подвернулся большой и сильный клан, по местным понятиям, состоящий из одних охотников. Впрочем, меня этот «дар» вождя клана Бобра никак не затруднял, ибо власти Аквилонии заверили, что примут всех и каждого, кто придет вместе с нами.

На третий день, остановившись на ночевку у устья ручья, в верховьях которого, по сведениям юношей из клана Трясогузки, располагалась стоянка клана Полевых Мышей, я послал к ней в разведку одно отделение лейб-гусар под командованием вахмистра Терехова. Это было их первое самостоятельное задание в этом мире, своего рода знак доверия. Вернулись кавалеристы уже на закате, потрясенные и сильно озлобленные на британцев. Картина, которую они увидели, ничем, кроме степени разложения тел, не отличалась от того, что мы в свое время застали на стоянке клана Трясогузки.

- Нешто такое вообще может быть, Николай Иванович - чтоб вот так, без всякой пощады, убивать малых дитяток? - спросил меня вахмистр, нервно крутя свой «буденновский» ус. - В человечьем уме такое не укладывается. Эти британцы, они кто теперь - люди или же хищные звери вроде турки?

- Понимаешь, Яков Николаевич, - сказал я, - озверевшее человекообразное, только себя возомнившее человеком, по науке называется фашистом. И такое двуногое зверье гораздо опасней любого волка или тигра, ибо те убивают, только когда голодны, а фашист - всегда. Там, у себя дома, мы воевали с германским фашизмом, вы - с турецким, а тут двуногий зверь оказался британцем.

- Понимаем, отчего ж не понять... - хмуро произнес вахмистр. - Но в уме все равно не укладывается.

- А это, Яков Николаевич, оттого, что ты человек, а не двуногий зверь, - сказал я. - У зверя все сразу укла дывается, и по-другому он не мыслит. Всегда, мол, есть господа и рабы, и ему, зверю, судьба предназначила быть господином, потому что он самый сильный и беспощадный, а все остальные должны ему подчиниться. А потому, прежде чем идти дальше, мы должны сделать так, чтобы не осталось тут больше таких двуногих зверей, нигде и никак.

- Да, товарищ Голованов, все правильно, - подтвердил подошедший к нам подпоручик Акимов. - Но политика политикой, а прием пищи даже на войне должен быть по расписанию. Наша командирша подразделения тылового обеспечения просила вам доложить, что у них все готово, печеная оленина стынет. Ждут только вас, ибо без командира и вождя начинать никак нельзя.

Вечером после ужина уланы долго толковали с другими бойцами, особенно с людьми лейтенанта Гаврилова и с морскими пехотинцами из отделения младшего унтера Неделина, которые ходили с нами к горе Ачи Баба, после чего бойцы вахмистра Терехова, видимо, прониклись сутью вопроса. Теперь, если потерпевший поражение противник обратится в бегство, я смогу бросить их в преследование, и буду уверен, что ни один британец не уйдет живым. Всех догонят насадят на пики или зарубят своими палашами. Вот такая получилась у меня политграмота в картинках - ярко, выпукло и жестоко.

Следующий день у нас прошел без особенных происшествий; противника наши дозоры не встретили, и на следы его зверств не наталкивались. Очевидно, очистив здешние окрестности до голых костей, британцы сюда, к руслу Дарданелл, больше не возвращались, ибо четвероногой дичи достаточно и в ближних окрестностях их колонии, а двуногую они тут уже всю повывели. Кстати, от нашей последней стоянки до указанного лейтенантом Тейлором места расположения британской колонии расстояние по прямой составляло чуть больше десяти километров. В обычных условиях - почти рядом: два часа пешей прогулки не очень спешным шагом. Но в данном случае условия были не совсем обычными, поскольку между нами и британцами лежал гребень горы Сари Бар высотой от ста до трехсот метров, почти на семь километров протянувшийся с северо-востока на юго-запад. Вы слав конные разъезды на пять километров к северу, то есть до самого подножья этой замечательной горы, я убедился, что противник в ближайших окрестностях отсутствует напрочь, после чего собрал командиров подразделений на военный совет.

- Итак, товарищи, - сказал я, - мы почти у цели. До британской колонии день пути в мирное время, и два-три дня в военное. А теперь, так как я не специалист в сухопутной войне, передаю командование отрядом, как мы и договаривались, лейтенанту Гаврилову.

Тот окинул собравшихся тяжелым взглядом и сказал:

- Для достижения эффекта полной внезапности мы пойдем не через перевал в северном углу долины, где в цивилизованные времена была проложена дорога, а напрямую, через гребень горы, потому что я опасаюсь, что на перевале нас уже ждут.

- Вы предполагаете, что противнику уже известно о нашем существовании? - спросил я.

- Ну разумеется, товарищ капитан-лейтенант, - ответил Гаврилов. - У британцев много разных недостатков, но разгильдяйство и игнорирование чрезвычайных происшествий уж точно не входит в их число. Там наверняка давно уже спохватились исчезновением взвода этого лейтенанта Тейлора, организовали поиски и обнаружили место устроенного вами побоища. Им неизвестны ни численность нашего отряда, ни его вооружение, но в любом случае они будут держаться настороже. И в то же время для того, чтобы держать оборону на широком фронте, британцев очень мало. Если, по данным пленного лейтенанта Тейлора, вначале их было сто семьдесят семь человек, то после разгрома его взвода в строю осталось сто пятьдесят пять штыков, считая и офицеров. Нас немногим меньше, но это не имеет особого значения, потому что я не собираюсь организовывать правильного боя и переть на врага в рост под крики «Ура». Еще чего не хватало. На первом этапе нужно разбить лагерь у подножья горы Сари Бар, меж двух уютных отрогов у русла, стекающего по склону ручья, и приступить к пешей разведке. Одну группу я собираюсь направить на гребень горы осмотреть северный склон и попытаться визуально обнаружить место нахождения британской колонии, а две другие группы должны будут скрытно выявить расположение и численность вражеских постов на перевале северо-восточнее горы и в южном проходе. И только после завершения разведывательных мероприятий можно планировать бой на полное уничтожение противника. Все зависит от того, как вражеский командир распределил силы и насколько укрепил свой главный лагерь. Кстати, товарищ капитан-лейтенант, с гребня горы будет видна и ваша подводная лодка, когда она преодолеет Дарданеллы и приступит к крейсированию в виду берега залива Сувла. Отвлечение внимания противника на негодный объект - тоже важная составная часть моей стратегии.

- Ну что же, товарищ Гаврилов, - сказал я, - как мне кажется со своей колокольни, план ваш вполне разумен и не требует моего формального вмешательства. Мы тоже выступаем в поход завтра с восходом солнца, так что без долгих разговоров можете пожелать нам удачи. Самое главное - у нас есть возможность держать связь по радио и согласовывать свои планы, а все остальное покажет бой. Ни пуха вам, ни пера, и семь футов под килем, товарищ Гаврилов.

- К черту, товарищ Голованов, - ответил тот. - Будьте уверены, что мы отнесемся к поставленной задаче со всевозможной серьезностью, и в ходе ее решения применим все, чему нас научили старшие товарищи.

13 мая 3-го года Миссии. Понедельник. Утро. Нижнее течение реки Дарданеллы, подводная лодка М-34

Командир подводной лодки капитан-лейтенант Николай Иванович Голованов

Утром команда заняла свои места в лодке, так же, как и при переходе через Босфор. Старшина Кругляков за штурвалом, я рядом с ним, младший унтер Неделин и снайпер Кариметов на полшага позади меня - осматривают берег соответственно по правому и левому борту. Единственная разница с прошлым разом заключалась в том, что Наталья осталась на берегу, при своем женском подразделении, отчего лейтенант Чечкин немного страдал. Но ничего, небольшая разлука не повредит их большой и чистой любви. Когда парочка прощалась там, на берегу, Наталья, счастливо улыбаясь, что-то сказала своему мужу на ухо, от чего тот покраснел, а потом погладила себя по животу. И без дополнительных пояснений было ясно, что в ближайшие девять месяцев быть лейтенанту Чечкину счастливым отцом. Не зря, значит, они каждый вечер миловались по шалашам, был от этого толк.

И вот поднят якорь, отдан кормовой швартов, не дававший лодке развернуться по течению кормой вперед -и «Малютка», набирая ход, направилась к первому сужению, не удаляясь при этом от европейского берега. Поворот русла, как и планировалось, вывел нас на самую середину потока. Скорость течения тут раза в два меньше, чем в избранных местах Босфора, а глубина такая, что, несмотря на выдающуюся прозрачность воды, дно угадывается едва-едва. Дав на дизель полные обороты, мы, пожалуй, даже смогли бы подняться в Мраморное море, но, по счастью, этого не требуется. По правому борту от нас - почти отвесная скалистая стена-обрыв, по левому- покрытые кустарниками холмы азиатского берега. Скорость лодки, сложившись со скоростью потока, дает узлов двадцать пять - примерно как у эсминца на среднем ходу. С берега нам в спины смотрят оставшиеся: они держат за нас кулаки и желают удачи.

Минут через десять такого неудержимого движения лодка проскальзывает через второе сужение русла, и тут же старшина Кругляков перекладывает штурвал вправо, чтобы удержать «Малютку» на стрежне. Впрочем, по сравнению с тем, через что мы прошли на Босфоре, это относительно простая задача.

Берега раздаются вширь, течение замедляется... Мы прошли.

Я перевожу ручку машинного телеграфа на средний ход и сообщаю команде, что узкое место Дарданелл мы преодолели, впереди относительно спокойные воды. В ответ из низов глухо звучит «ура», а старшина Попонин, отбивает лейтенанту Гаврилову короткую радиограмму, что у нас все прошло успешно, следующий сеанс связи в шесть вечера, когда подводная лодка встанет на якорь, а наземная команда выйдет к месту промежуточного лагеря. В ответ - сообщение о том, что радиограмма принята и понята, а также пожелание удачи и успеха.

Лодка режет носом легкую речную волну: Дарданеллы здесь раза в четыре шире Волги, какой я ее помню по жизни в Астрахани, а потому берега теряются в дымке. Чтобы разгрузить низы, где люди набиты как сельди в бочке, я разрешаю морским пехотинцам подняться на палубу. Четверо, в том числе и оба пулеметчика, цепляясь за леера, лезут на артиллерийскую площадку, еще трое, жадно вдыхая свежий утренний воздух, остаются на рубке, где становится тесно, как на Красной площади во время первомайской демонстрации.

До мыса Седдюльбахир, за которым Дарданеллы лениво поворачивают на север, мы так шли около часа. За это время солнце успело довольно высоко подняться на небосклон и начало напекать наши зимние черные форменки, ненавязчиво напоминая о том, что в местных краях вообще-то наступает лето. До купального сезона еще пара недель, но в солнечный полдень уже жарковато...

И вот, как раз в тот момент, когда я уже собирался дать старшине Круглякову команду ложиться в правую циркуляцию, чтобы вписаться в поворот русла, вольноопределяющийся Кариметов вытянул вдруг руку куда-то вперед и влево и сказал:

- Николай Иванович, смотрите! Там люди, и, кажется, они совсем не похожи на местных. Сдается мне, что это очередные наши товарищи по несчастью.

Я перевел ручку машинного телеграфа на «малый ход» и поднял к глазам бинокль. И точно - люди, полтора десятка; одежда - белый верх, синий или черный низ, мелких деталей за дальностью не разглядеть даже в бинокль, а невооруженному глазу эти люди и вовсе кажутся точками, заметными лишь на контрасте с молодой зеленой листвой.

- Ну вы, товарищ Кариметов, глазастый, - сказал я, опуская бинокль. - С такого расстояния не просто разглядели людей на берегу, но и опознали в них очередных пропаданцев. Теперь хотелось бы знать, что это за люди, и к добру их появление на нашем пути.

- Острота зрения - это главное требование при обучении на снайпера, - сказал довольный вольноопределяющийся. - Прежде чем поразить противника, его требуется опознать с весьма солидного расстояния.

- Моряки это, товарищ капитан-лейтенант, в летней форме одежды, - сказал младший унтер Неделин, разглядывая незнакомцев в бинокль, конфискованный у лейтенанта Тейлора. - Только вот не могу пока сказать, какого флота... пожалуй, только не турецкого.

- А почему не турецкого, Павел Поликарпович? - спросил я.

- Турки при любой форме одежды носят красные фески, которых я на этих людях не вижу, - ответил младший унтер. - Матросская униформа всех остальных флотов в общих чертах одинакова, различие только в мелких деталях, которые не видны с такого расстояния.

- Ну что же, - сказал я, - тогда подойдем поближе. Но осторожно. А то тут уже, говорят, бывали прецеденты, когда подводную лодку с берега брали на абордаж.

Но по мере уменьшения расстояния между нашей «Малюткой» и людьми становилось все очевиднее, что настроение в наш адрес у тех совсем не воинственное. Было видно, что все они вооружены заброшенными за плечо винтовками, к которым относятся так, будто и бросить жалко, и таскать не хочется. Но национальная принадлежность этих моряков пока находилась под вопросом. «Отсеялся» только французский флот, ибо по мере приближения удалось разглядеть, что на головах у этих людей «нормальные» бескозырки, а не береты с красным помпоном.

И вот расстояние до берега сократилось менее чем до полутора кабельтовых [240]; дальше вслепую двигаться было опасно, поэтому ход самый малый, а на палубу с лотом поднимаются старшина Бондарь и краснофлотец Тулаев. Они сообщают: глубина под килем три метра, два метра, метр... и тут же я командую: «Стоп машина, отдать якорь!». Все это время младший унтер Неделин через бинокль вглядывается в людей на берегу, и вдруг говорит:

- Товарищ капитан-лейтенант, так это же русские!

- Как русские, Павел Поликарпович? - с удивлением переспросил я.

- Не ваши русские, которые советские, а те, что примерно наших годов, может, чуть раньше, может, чуть позже, - терпеливо пояснил тот. - Русская морская форма на германскую похожа, да не совсем. Есть отличия, заметные с небольшого расстояния. Вон тот безусый вьюнош в фуражке - офицер, а остальные там матросы, причем далеко не первого года службы. Усы матросикам, хе-хе, позволялось отпускать далеко не сразу, и чем больше был срок их службы, тем пышнее могли быть енти признаки мужского достоинства.

Тогда я подумал, что эти русские моряки старорежимного вида могут оказаться частью команды одного из тех кораблей Черноморского флота, которые в двадцатом году были уведены бароном Врангелем к Константинополю из оставленного им Крыма. Сейчас эти люди на берегу просто не узнают в нас ненавистных им «крас-нюков», да и бойцы младшего унтера Неделина выглядят предельно непохожими на красноармейцев двадцатых годов. Но потом, когда мы вступим с ними в переговоры и раскроем свое инкогнито, от них, если мои подозрения оправдаются, стоит ждать самой злобной агрессии.

Этими опасениями я поделился с товарищем Неделиным и он, не задумываясь, ответил:

- Не беспокойтесь, товарищ капитан-лейтенант, мои бойцы будут наготове, и при малейшей попытке тех, на берегу, привести оружие к бою тут же откроют по ним огонь. Не нужно нам тут никаких неприятных неожиданностей.

Тем временем из низов мне подали латунный рупор-«матюгальник», и люди на берегу при виде этого предмета подобрались, понимая, что сейчас с ними будут говорить. Видимо, они уже довольно долго без всякой цели шарахались по местному пустому берегу, и уже изрядно устали от этого занятия.

- Эй вы там, на берегу! - проорал я в рупор. - Назовите название своего корабля, порт приписки и какой год шел, там, у вас дома, перед тем, как вас занесло сюда к черту на кулички!

Отвечал мне не офицер (как следовало бы ожидать от нормальной воинской команды), а усатый детина в матросской робе - боцман или кондуктор.

- С крейсера «Аскольд» мы, господин хороший! - во всю мощь легких прокричал он, сложив перед ртом ладони. - Порт приписки Владивосток, год тысяча девятьсот пятнадцатый от Рождества Христова, апрель месяц, двадцать пятое число. Пошли в десант на турецкий берег, и не вернулись. А тут какой сейчас год, а то мы с братцами уже ходим кругами неделю и все никак не разумеем, куда нас занесло?

Тут у меня, надо сказать, на душе сильно отлегло: беляки из двадцатого года - это была бы одна история, а вот русские матросы с первой мировой войны - совсем другая. Но все равно нам следовало быть с этими людьми предельно осторожными, ибо мама-анархия, к которой были так склонны замордованные палочной дисциплиной матросы царского флота, вырвавшись на свободу, для нас могла оказаться ничуть не лучше белогвардейской озлобленности.

- Тут до Христова Рождества остается еще сорок тысяч лет! - ответил я. - Плюс-минус лапоть по карте. Земля эта еще совсем пуста, и ходят по ней или совсем дикие люди, или такие, как мы, вооруженные пришельцы из иных времен - иногда добрые, иногда не очень. Я капитан-лейтенант Голованов, Николай Иванович, командир подводной лодки М-34, порт приписки Севастополь, год тысяча девятьсот сорок первый, ноябрь месяц, двигаюсь на соединение со своими...

- Старший боцман Деревянко Алексей Петрович, командир трехдюймового противоминного орудия, - ответил мой собеседник на берегу и тут же спросил: - А нечто тут, ваше благородие, есть еще какие-то свои?

- Свои тут, товарищ Деревянко, есть, - ответил я. - Народная Республика Аквилония, что в переводе с латинского на русский означает «Страна Северного Ветра». Создана русскими людьми, пришедшими сюда из двадцать первого века, но там есть и много другого разного народа.

- Ваше благородие, Николай Иванович! - заорал с берега старший боцман Деревянко. - Возьмите нас с собой в енту народную Аквилонию, век за вас Бога молить будем! А то измаялись мы здесь уже, и пришли в полное уныние от случившегося с нами ужасного происшествия!

- В Аквилонии нет ни господ, ни рабов, - прокричал я в рупор, - а имеется одна лишь осознанная дисциплина, необходимая для того, чтобы совместно отражать опасности у угрозы со стороны этого сурового мира и разных недобрых людей. А у вас с дисциплиной не очень хорошо, потому что вместо командира со мной говоришь ты, старший боцман, а офицер молчит, как будто его и нет вовсе!

- Да какой из господина мичмана Нечаева командир, вашбродь! - закричал старший боцман. - Так, дитя малое, которому няньку надо, а не командовать. Что не спроси - в ответ: «Не знаю, братцы» да «не знаю, братцы». Вот мы и отставили Льва Эдуардовича на время с командирской должности, пока хоть что-нибудь не узнает.

- Ну что, Николай Иванович, - спросил меня младший унтер Неделин, - берем ентих бедолаг на буксир или проходим мимо? Каково будет ваше командирское решение?

- Конечно, берем, Павел Поликарпович, но только с некоторыми предосторожностями, - ответил я и закричал в рупор: - Эй вы там, на берегу, положите оружие на землю и отойдите в сторону! Сейчас будем разбираться, кто из вас кто, и если нас все устроит, то возьмем вас с собой к спасению и новой жизни. Быстрее, быстрее, нет у нас к вам пока никакого доверия, а когда оно появится, то и разговор с вами тоже будет совсем другой, более ласковый!

Сначала нерешительно, а потом все быстрее и быстрее, матросы на берегу сбрасывали с плеч свои винтовки и под прицелом наших пулеметчиков сбивались в кучу шагах в двадцати от своего оружия. Ну что же - значит, нам надо надувать лодку и отправляться разбираться с очередным пополнением из соотечественников, подброшенным на нашей дороге заковыристым Посредником.

13 мая 3-го года Миссии. Понедельник. Полдень. Нижнее течение реки Дарданеллы, азиатский берег в окрестностях форта Кум-Кале нашего времени, подводная лодка М-34

Командир подводной лодки капитан-лейтенант Николай Иванович Голованов

Матросы действительно оказались с крейсера «Аскольд», участвовавшего в Дарданелльской операции союзников по Антанте. Тогда, в конце апреля пятнадцатого года, ради отвлечения внимания от направления главного удара оборонявших пролив турецко-германских войск, британский командующий генерал Ян Гамильтон затеял отвлекающую выходку, то есть высадку десанта, на азиатском берегу, в которой, помимо французских солдат, участвовали и матросы с русского крейсера «Аскольд».

Перед началом высадки, когда шлюпки с десантом направились к берегу, на море опустился густой туман. Артиллерийские наблюдатели на командно-дальномерных постах линкоров и крейсеров, вздернутых над поверхностью моря на высоту восьмиэтажного дома, беспрепятственно наблюдали свои цели, а вот из шлюпок видимость была сплошное молоко. С одной стороны это помешало туркам расстрелять десант еще на подходе к берегу, а с другой стороны каждая шлюпка при этом действовала сама по себе, и на берегу после высадки от этого должен был образоваться немалый бардак.

Но команда шлюпки - четырнадцать матросов на веслах, рулевой на кормовой банке и мичман Нечаев -всего этого не видели, потому что на подходе к береговой линии, когда под килем оставалось уже всего ничего, их плавсредство провалилось в организованную Посредником временную дыру. Вот так тоже бывает: внезапно банка [241] уходит из-под зада, гром пушек и звуки перестрелки смолкают как отрезанные ножом, потом удар днищем о землю, весла путаются в ветвях кустов, туман рассеивается... и ты видишь, что уже находишься на чужом берегу в странной и незнакомой местности. И никто ничего не видел, а потому «потеряшек» после боя занесли в списки потерь как «пропавших без вести» - такое на войне тоже случается.

Вот они, стоят: мичман Нечаев, и отдельно, в одношереножном строю, тринадцать матросов - они напряженно косят настороженными взглядами на бойцов младшего унтера Неделина, выстроившихся в цепь за моей спиной. И вот ведь какое дело: сейчас морские пехотинцы императрицы Ольги без своей боевой раскраски выглядят совсем не страшно, но все равно матросы с «Аскольда» робеют перед ними, как какой-нибудь штатский при виде разгуливающего на свободе тигра.

Но особо пугливым оказался мичман Нечаев. Если своих матросов он несколько сторонился (видимо, не считая их равными себе), то морские пехотинцы просто пугали этого недавнего выпускника Морского корпуса.

Но в тот момент мне было не до страхов этого молодого человека, разобраться с ними я планировал позже.

- Шлюпка цела? - первым делом спросил я у старшего боцмана Деревянко, дослушав до конца его весьма многословный рассказ.

- Цела, вашбродь, что ей сделается, - отвечает тот, пожимая плечами.

- Вытащить ее оттуда сможете? - задаю я следующий вопрос.

- А зачем вам шлюпка, вашбродь? - вопросом на вопрос отвечает старший боцман, но тут же поправляется: - Конечно, сможем, не извольте беспокоиться. Отсюда до нее будет поболее версты, но если надо дотащить только до воды, то там всего-то сотня шагов...

- Вот до воды и тащите, а потом на веслах сюда, - приказал я, а потом объяснил: - Шлюпка эта, товарищ старший боцман, понадобится не нам, а как раз вам. Внутри нашей субмарины места едва хватает для штатного экипажа, так что даже прикомандированная морская пехота вынуждена набиваться в низы, как селедки в бочку, поэтому вы погрузитесь в свою шлюпку и пойдете за нами на буксире...

- И что, вашбродь, через море нам тоже идти на буксире? - настороженно спросил Деревянко.

- Через море мы не пойдем, - терпеливо объяснил я, - только до устья реки, и еще немного вдоль берега. И уже оттуда нас всех с комфортом заберет аквилонский фрегат, который уже в пути.

- Ну, тогда другое дело, - повеселев лицом, сказал старший боцман. - Вашбродь, разрешите отбыть за шлюпкой?

- Берите своих людей и отбывайте, - коротко ответил я, - но учтите, что долго ждать вас мы не можем.

- И что, господин капитан-лейтенант, вы не пошлете вместе с ними никого из своих людей? - удивился стоявший рядом со мной мичман Нечаев.

- А зачем? - хмыкнул я. - Если они решат от нас сбежать, то гнаться за нами никто не будет. Жандармов тут нет, как и нянек. Все здесь взрослые люди, которые должны отвечать за свои поступки, а изгнание из общества в местных условиях - это одно из самых тяжелых наказаний, ибо одиночек здешний жестокий мир убивает быстро и без всяких колебаний. Вернутся со шлюпкой - примем с честью, не вернутся - плакать никто не будет. Так что пусть идут и решают сами, возвращаться им или нет. А вот вам, юноша, было бы неплохо наконец повзрослеть, ибо великовозрастным недорослям под этим небом тоже места нет.

- Суровые у вас порядки, вашбродь... - обернувшись в мою сторону, почесал в затылке старший боцман, -но так даже лучше. Вы правильно сказали, что мы взрослые люди, а потому, братва, построились по два, и марш за шлюпкой! Ать-два.

Когда матросы ушли мичман Нечаев с некоторой обидой в голосе спросил:

- Вы, Николай Иванович, вроде даже поощряете нижних чинов в пренебрежительном отношении к человеку в офицерском звании, как будто сами не являетесь таковым?

- Не являюсь, - спокойно подтвердил я. - Нет в мое время на нашем рабоче-крестьянском красном флоте ни господ офицеров, ни нижних чинов, а есть командиры и краснофлотцы, между которыми имеется подчинение по служебной линии и воинская дисциплина, но отсутствует непреодолимый классовый разрыв.

- Но почему?! - воскликнул мичман. - Что такого случил