— Гвардейские офицеры, примерно сто человек, дезертировали из своих полков, — произнес я, игнорируя его формальные возражения. — Они едут в Москву из Иркутска или, что более вероятно, уже прибыли на место и готовят выступление, которое может опрокинуть все ваши надежды на мирное реформирование империи.
Зуев, почувствовав момент, сделал шаг вперед и протянул Витте пухлую папку с донесениями.
Премьер-министр принял папку, открыл ее прямо там, под тусклым светом фонаря, и принялся быстро просматривать листы, испещренные донесениями агентов и перехваченными телеграммами. Я наблюдал за его реакцией: по мере чтения его глаза буквально лезли на лоб, дыхание становилось прерывистым, а бледность лица сменилась каким-то землистым оттенком.
— Это же… это настоящая войсковая операция! — выдохнул он, поднимая на меня взгляд, полный нескрываемого ужаса.
— Не нами начатая, — резко обрезал я его, не давая скатиться в привычные сетования на жестокость нравов. — Мы лишь реагируем на угрозу, которая стала явной и осязаемой. И я повторю то, что уже говорил ранее: мы все в одной лодке, Сергей Юльевич, и если эта лодка пойдет ко дну, не будет иметь значения, кто из нас был официально утвержден, а кто — нет.
— Его величество нам не простит подобного обращения с его дядей и гвардейскими офицерами, — произнес Витте, и в его голосе прозвучала искренняя тревога за собственное будущее. — Вы понимаете, что там, среди заговорщиков, полно дальних родственников Романовых? Это же удар по самой основе престола, по семейным узам, которые для государя значат едва ли не больше, чем законы государства.
— А что делать? — я пожал плечами, чувствуя, как внутри нарастает холодная решимость. — Нарыв надо вскрывать немедленно, пока инфекция не разошлась по всему организму. Если мы промедлим, этот гной потечет по всей стране, от Кронштадта до Владивостока, и тогда мы в нем просто утонем, господа, даже не сомневайтесь в этом. Разного рода радикальные социалисты и без того только и ждут удобного момента; если они увидят, что можно безнаказанно поднимать мятеж и что власть слаба настолько, что не может справиться с собственными офицерами, полыхнет так, что мало не покажется никому из присутствующих.
Витте долго молчал, глядя на папку в своих руках, затем на жандармов, которые уже закончили погрузку и теперь замерли в ожидании отправления поезда. В его глазах боролись страх за свою карьеру и осознание того, что иного пути просто не существует. Наконец, он тяжело вздохнул, будто сбросил с плеч непосильную ношу, и его лицо приобрело выражение трагической решимости.
— Ладно, с Богом, — произнес он надтреснутым голосом, осенил крестным знамением вагоны с жандармами и, не оглядываясь, быстро пошел к своей карете, спотыкаясь на неровностях платформы.
Когда стук копыт его лошадей затих вдали, я повернулся к Зуеву, который все это время стоял неподвижно, точно изваяние.
— Дмитрий Петрович! Советую дойти до телеграфного аппарата здесь, на вокзале, — распорядился я, чувствуя, как время начинает ускорять свой бег. — Надо послать телеграммы в отдел цензуры МВД,
— Пока не решится все в Москве, предлагаю на день, два приостановить выход всех общероссийских газет. И прекратить международного телеграфное сообщение.
Зуев посмотрел на меня с некоторым сомнением, и в его взгляде я прочитал немой вопрос, который он не решался произнести вслух.
— Думаете, все будет так плохо? — спросил он наконец.
— Уверен, — ответил я, глядя на то, как паровоз выпускает последнюю струю пара перед отправлением. — Тишина — это лучшее оружие в такие моменты; пусть лучше страна гадает о причинах отсутствия новостей, чем захлебывается в панике и слухах, которые мы не сможем контролировать или сможем, но очень слабо.
Зуев сходил к телеграфу, вернулся, мы зашли в вагон и паровоз дал длинный, пронзительный гудок, который эхом отозвался в пустых полях. Эшелон медленно, с натужным скрипом, тронулся с места, увозя в рассветные сумерки людей и пулеметы, которым предстояло решить судьбу империи.
* * *
Стук колес отдавался в висках мерным, тяжелым ритмом, словно огромный метроном отсчитывал последние часы перед чем-то страшным и неведомым. За окном вагона проносились серые, еще не до конца одетые в зелень перелески и унылые полустанки. Зуев сидел напротив меня, прислонившись затылком к обивке дивана, и его лицо, обычно непроницаемое и суховатое, сейчас казалось серым от скопившейся усталости и тусклого света. Он медленно достал массивные часы на цепочке, посмотрел время.
— Прибудем ночью, в час или два — негромко произнес он, и в его голосе я услышал ту самую обреченность человека, который уже не принадлежит самому себе, а лишь следует за ходом запущенного механизма.
— Самое лучшее время для штурма перед рассветом — отозвался я, доставая из портфеля бутылку французского коньяка — По чуть-чуть, для снятия напряжения.
Зуев покивал, кликнул проводника. Тот мигом накрыл нам стол — рюмки, лимончик.
Я смотрел на него и видел перед собой не всесильного главу МВД, а измотанного служаку, который внезапно осознал, что мир вокруг него рушится, и на его обломках возводится нечто совершенно невообразимое. Зуев взял дольку лимона, осторожно обмакнул ее в сахарную пудру и, не глядя на меня, продолжил свой внезапный порыв откровенности, который случается только в поездах или перед лицом неминуемой опасности.
— Я уже, честно сказать, готовился к отставке. Неудобный я человек, граф, без высоких покровителей в Царском Селе, без умения вовремя склонить голову перед нужным великим князем. Обычный служака. И вот, приехали вы, и всё поломали, перевернули с ног на голову, заставили меня чувствовать себя актером в каком-то грандиозном и пугающем театре.
— Скорее уж драматургом или сценаристом — хмыкнул я
— Может быть… Сцены меняются одна за другой, декорации трещат, и я едва успеваю вникнуть в один документ, как на стол ложатся два новых, один удивительнее другого. Выборный Сенат, Лев Толстой, принимаемый в Питере с почестями, великие князья, спешно пакующие чемоданы для эмиграции… Это похоже на горячечный бред, но это реальность. Кто вы на самом деле, граф? — Зуев внезапно подался вперед, и его взгляд, острый и пытливый, впился в мое лицо, пытаясь отыскать там ответ, который я не собирался давать.
— Нам пора пить на брудершафт — усмехнулся я, стараясь перевести разговор в менее опасное русло, хотя понимал, что его подозрительность — это лишь обратная сторона его верности делу.
В дверь купе осторожно, но настойчиво постучали, и, не дожидаясь приглашения, внутрь вошли двое подчиненных Зуева. Первый, ротмистр Воронин, был мужчиной лет сорока, с густыми, тронутыми сединой усами и шрамом, пересекавшим левую бровь, что придавало его лицу постоянно хмурое, почти угрожающее выражение. Второй, поручик Соколов, казался совсем юным, с тонкими чертами лица и беспокойными глазами, которые постоянно сканировали пространство, словно ожидая нападения из каждого угла. Они коротко доложили о размещении команды в соседних вагонах и о проверке караулов на тормозных площадках.
— Садитесь с нами, господа — я жестом указал на свободные места, видя, как они в замешательстве переглянулись с Зуевым.
Жандармы, после короткого кивка своего начальника, пристроились на краю диванов, кликнули вестовых. Те принесли снедь, которая, судя по всему, была куплена в станционном буфете во время последней стоянки. На столе появились завернутые в грубую серую бумагу вареные яйца, пупырчатые соленые огурцы, от которых сразу пошел резкий уксусный дух, и две крупные жареные курицы, чья золотистая кожа еще сохраняла остатки тепла. Это была та самая классическая дорожная еда, которую ели в российских поездах сто лет назад и, уверен, будут есть еще сто лет спустя, несмотря на смену режимов и правителей. Я разлил коньяк по стаканам, и мы выпили первые рюмки быстро, почти не закусывая, словно пытаясь смыть дорожную пыль и внутреннее напряжение.
