Сперва против четверых катафрактов на ногах оставалось семеро тергешей. Яростный обмен ударами — и против одного уцелевшего тюргеша уже трое катафрактов. Возникла небольшая заминка: с трёх сторон обступив степного батыра, катафракты замерли, прикидывая, как без урона для себя справиться с последним противником. Один из раненых тюргешей попытался прийти ему на помощь и почти поднялся на ноги, когда Радим кулачной скобой проломил ему лицо едва не до затылка.
Дарник сделал знак распорядителю, и тот приложился молотом к билу. Схватка была закончена. Зрители, усыпавшие городской вал, молчали, потрясённые зрелищем беспощадного смертоубийства. Двое катафрактов, державшиеся лишь на силе воли, тяжело опустились на землю. Тюргеш и Радим с булавами продолжали стоять, кровожадно оглядывались вокруг, с трудом возвращаясь к мирной действительности.
На ристалище высыпали сотоварищи поединщиков. Поначалу казалось, что все лежавшие мертвы, но вот одного стали поднимать, другого… Хорошо, что не было секир и мечей, подумал Дарник. От булав смерть была не такой отталкивающей. Притом треть бойцов всё же были живы, с перебитыми рёбрами, руками и ногами, но живы, спасли крепкие доспехи.
— Ваши воины допустили хитрость: ударили в две линии, а не в одну, — сердито высказался Удаган. — В настоящем бою с луками и копьями победа была бы за нами.
Князь с ним не спорил. Прямо на ристалище выдал четыре серебряных фалеры оставшимся на ногах поединщикам, включая тюргешского молодца.
Не очень понятно было, что делать с ранеными тюргешами. Для дальней обратной дороги годился лишь тот, кто остался на ногах, двое еле дышали, ещё трое нуждались в усиленном лечении. Сначала Удаган наотрез отказывался оставлять их в Дарполе, мол, лучше он их сам похоронит по дороге, но потом, видя, как одинаково хлопочут над всеми ранеными дарпольские лекари, чуть смягчился и лишь попросил, чтобы князьтархан взамен послал вместе с ними своё посольство. Всем было ясно, что тюргешам нужны не столько послы, сколько заложники за оставляемых в Дарполе раненых. Тем не менее желающие отправиться посмотреть далёкий Суяб среди дарпольцев тоже нашлись.
Посоветовавшись с воеводами, Рыбья Кровь отобрал пятерых: двоих словен, двоих хазар и одного ромея. Достался Удагану и сундук с серебряной посудой, разумеется, не в качестве малой дани, а в виде простого ответного подарка. Ведь высокородный посол хочет подарить князьтархану толмача-ромея, не так ли? Верный своему правилу: никогда не унижать проигравшего, — Рыбья Кровь продолжал вполне искренне изображать радушного и предупредительного хозяина, и Удагану ничего не оставалось, как во всём соглашаться с ним. Вернули тюргешам также оружие и доспехи погибших поединщиков. Их вместе с телами катафрактов сожгли на общем погребальном костре, что тоже свидетельствовало, что никто здесь не делит славных бойцов на своих и чужих.
Через два дня, получив от Дарника послание к гурхану на ромейском языке, тюргешское посольство вместе с дарпольской пятёркой послов-заложников двинулось в обратный путь на восток, оставив после себя большую тревогу.
Полнее всех эти опасения выразил на Ближнем Круге Корней:
— Если рядовые охранники у них так сражаются, то каковы тогда их лучшие воины?
— Точно такие же, — успокоил советников Рыбья Кровь. — Неужели вы думаете, что за две тысячи вёрст зимой отправляют обыкновенных воинов? Лучших и отправляют. Зато теперь мы знаем, чего от них ждать.
— А что ты написал гурхану? — задала не менее важный вопрос Калчу, она теперь всегда присутствовала на всех советах и в Дарполе, и в ставке.
— Написал, что у нас малое, но крепкое войско и будет неправильно его плохо использовать. И как только мы получим от гурхана разрешение, можем тотчас ударить на магометан с запада, что поможет гурхану справиться с ними в Хорезме с востока.
Советники выслушали князя в недоумении, не зная, как относиться к его словам.
— Ты хочешь помочь тюргешам стать ещё сильнее? — упрекнула Дарника Калчу.
— Князю просто хочется получать два раза в год письма от гурхана, — весело заметил на это Корней. — В одну сторону везут письмо три месяца, в другую — ещё три.
— Как бы гурхан такой твой военный поход с двумя-тремя тысячами не счёл за насмешку над собой… — глубокомысленно заметил Сигиберд.
— Мне когда-то рассказали про одного смерда, который подрядился обучить царскую собаку за десять лет разговаривать. Когда жена стала его ругать, что за обман ему отрубят голову, он ответил ей, что «за десять лет умру или я, или царь, или собака».
Весь второй ярус княжеских хором даже зашатался от громогласного хохота «ближних».
5
Пока тюргешские поединщики частью поправлялись, частью умирали, оставленный при них ромей отец Алексей просвещал Дарника с советниками насчёт своих недавних хозяев, у которых прожил три года то ли в качестве раба, то ли как проповедник веры в Христа.
— Вы должны благодарить своих богов, что Империя Тан оттягивает на себя всю силу гурханства, иначе бы спокойно здесь не сидели. Беда тюргешей в том, что ханьцы их всегда побеждают своей лестью. Сначала очаровывают их женщин шёлком, украшениями и благовониями, потом присваивают их вождям громкий титул, берут на службу к себе их тарханов, и те, возвращаясь в Степь, становятся верными сторонниками Империи Тан.
— Но как такое возможно? — вперёд всех удивлялся Ратай. — Если тюргеши так сильны, то почему не могут захватить ханьские города и навести там свой порядок?
— У ханьцев есть замечательный миф о том, как один дракон угнетал окружающий народ и как к нему во дворец приходил герой и убивал дракона. Но стоило герою спуститься в сокровищницу дворца и увидеть, что там есть, как у него начинал отрастать хвост, во рту появлялись клыки и он сам превращался в дракона. Потом приходил новый герой, побеждал его и тоже превращался в дракона.
— Смысл этого в чём? — Корней посмотрел на Дарника, мол, может, ты догадался?
— Видимо, в том, что устройство государства ханьцев намного привлекательней устройства степных гурханств, — задумчиво рассудил Рыбья Кровь.
— Именно так, — уважительно посмотрел на князя священник. — Истории ханьцев больше двух тысяч лет. Их много раз полностью захватывали степные народы, но все они потом создавали лишь новую ханьскую династию, ни в чём не отступая от принятых там обычаев и правил поведения.
На Дарника этот миф-иносказание произвёл самое тягостное впечатление. Он впервые усомнился в успехе своих дарпольских замыслов построить вдоль Яика преграду против вторжения восточных степняков на западные земли. Ведь возможно, что вовсе не словенские бездельники, а сама степная необъятность виновата в том, что, попадая сюда, никто не стремился пахать землю, строить города, заводить ремёсла. Зачем, когда есть верный конь, лук и клевец — и всё можно добыть простым разбоем, даже молодцом себя будешь чувствовать при этом.
По словам отца Алексея, тюргеши действительно могли собрать сто тысяч конных воинов и двинуть их к намеченной цели не одной массой, а тремя-четырьми ордами. Кто покоряется им, того не трогают, а за малейшее сопротивление наказывают полным истреблением. Пленных почти не берут — в суровой степной жизни они больше в тягость, чем во благо, а гнать их за тысячи ромейских миль к тем же ханьцам — доходы не покроют расходы. Насчёт предстоящего лета священник князя немного успокоил: на жарком юге тюргеши предпочитают воевать зимой, так что их большого набега можно ждать не раньше осени.
— В их войске очень суровая дисциплина, у каждого там определённое место. «Никто да не уходит из своей тысячи, сотни или десятка, где он был сосчитан. Иначе да будет казнён он сам и начальник той части, который его принял» — так говорится в своде тюргешских законов.
— Ну вот, а когда я вам говорю, что у нас должны быть незыблемые составы хоругвей, вы нудите про свободу перехода, — позже с укором заметил советникам князь. — Как хотите, а по весне окончательные списки хоругвей будут составлены. Нарушителей казнить не буду, а выгонять с войсковой службы твёрдо обещаю.
