— Всё верно, Александр Николаевич. Надо думать, как обойти контроль Андропова. Возможно, создать параллельную группу? Одну официальную, для отвода глаз, вторую подпольную, работающую незаметно и тихо. За мной уже приглядывают после куйбышевского дела, так что я могу возглавить первую. Уведу следы в сторону от нужного взрыва.
Шелепин внимательно посмотрел на Семичастного.
— Идея неплохая. В неофициальную группу назначим руководителем какого-нибудь пожилого генерала, которому уже ничего не светит. Для него эта операция станет шансом оставить след в истории. Якобы станет шансом…
Семичастный одобрительно хмыкнул.
— Генерала можно выбрать подходящего, опытного и авторитетного. Например, Старостенко, старый коммунист, заслуживший доверие многих. Людей своего круга сможет привлечь незаметно. За ним многие пойдут…
— Хороший вариант, Володя. Старостенко сам бы хотел совершить подвиг, чтобы вписаться в историю победоносных чекистов. Осталось только правильно организовать дело, чтобы оно не превратилось в игру вслепую.
Оба замолчали, прислушиваясь к треску дров в печи и звуку капающей воды снаружи избушки.
— И тут есть одно важное правило, — наконец нарушил тишину Шелепин. — Любое решение должно быть принято без колебаний и также мгновенно исполнено. Кто колеблется, тот теряет возможность выжить в нашей игре. Привлечь внимание прессы уже получилось — Аджубей пообещал полное содействие. Вот с Месяцевым тоже должно получиться. Возможно, его вскоре снимут с Гостелерадио, но пока он там… У нас получится грохнуть так, что весь СССР вздрогнет!
— А уж от этого толчка полетят многие… Очень многие… — покачал головой Семичастный.
— У меня только одно из головы не выходит — кто же этот самый доброхот, что тянет нас наверх? Да, я уже никому не доверяю, так что не смотри на меня так.
— Я и не смотрю, Саша. Я тоже всё это время прикидывал — кому может понадобиться такое? Вероятнее всего, это кто-то, кому политика Леонида не по вкусу. Кто-то из тех, кому хочется развития, а не этого ничегонеделанья.
— И ещё этот кто-то очень не хочет, чтобы сделка века «газ на трубы» пошла по нынешнему пути. Видел приписку? Чтобы разорвать эту сделку и не запускать её до тех пор, пока сами себя не газифицируем. А уже потом можно будет и с Европой поделиться…
— Чего это так? — нахмурился Семичастный. — Там ведь барыши какие будут…
— Да вот этот неизвестный… кхм… друг показывает, что барыши будут только у нашего идеологического противника и у верхушки власти. Весь остальной народ останется при своём, будет всё тот же хрен без соли доедать. И вроде как эта сделка будет хуже для нас, так как посадит на газовую, а потом ещё и на нефтяную иглу. Ты знаешь, Володь, а ведь он прав. И я тоже против этой сделки. С какой стати мы должны помогать богатеть Европе, а сами от этого только крохи получать? Немцы нам всё равно не простят Великую Отечественную, реваншисты хреновы.
— И профессор Ковалёв тоже говорил: «Как же так получается? Конечно, мир — это хорошо. Ленин тоже был за мир. Но ведь вот мы заключаем экономические соглашения с капитализмом на тридцать-пятьдесят лет… Подводим материальную структуру под мирные отношения. А вместе с тем и повязываемся накрепко с капиталистами. И помогаем им выходить из кризисов и тому подобное. Значит, мы исходим из того, что тридцать-пятьдесят лет там никакой революции не будет? Как же нам теперь преподавать научный коммунизм, говорить об умирающем капитализме?»
— Вот так вот сами, на своих плечах и вывезем своего врага наверх. А ведь прав этот самый незнакомец. И его намётка прямо один в один попадает в ситуацию с этими меховыми цеховиками. Вроде бы работают, план выдают, только… Богатеет одна верхушка, а люди остаются не при делах, да ещё и обмануты. И коммунизм они взяли себе на вооружение — но сами ударились в махровый капитализм. Думаю, что так будет и с нашими природными богатствами. Те, кто успеет присосаться к трубе, будут чувствовать себя хорошо, а вот что будет с другими — это уже дело вовсе не шерифа…
— Что? Саш, какого шерифа?
— Да это поговорка такая была у американцев, что дела негра шерифа вовсе не волнуют.
Семичастный подошёл к двери, приоткрыл. Вдохнул свежий воздух, пропитанный влагой. Дождь ещё сыпал, но уже как-то лениво, как будто нехотя.
— Может быть шериф в самом деле не должен участвовать в делах негра? И всё это пойдёт только на пользу общества? — он взглянул на Шелепина.
— На пользу? И за что же мы тогда боролись? За то, чтобы скинуть царя с боярами, чтобы установить власть народа, а в итоге? Снова зародятся новые бояре, родится новый царь и всё пойдёт по-новому кругу? Разве ради этого мы жилы рвали?
Семичастный замолчал, глядя в серую пелену дождя. Капли, словно стеклянные бусины, разбивались о землю, оставляя тёмные следы, будто чьи-то невидимые слёзы.
— Ты знаешь, — начал Шелепин, медленно раскачиваясь на стуле, — природа ведь мудра. Вот смотри: дождь идёт, землю поливает. Кажется, всё просто. Но одна капля потянется в ручей, ручей войдёт в реку, река хлынет в море. А море уже не спросит, откуда в него вода притекла. Оно просто есть. И в нём всё сходится. И чистое, и грязное.
Семичастный усмехнулся:
— То есть ты хочешь сказать, что и наша революция — как этот дождь? Вроде бы для всех, а в итоге всё равно в одно море сольётся?
Шелепин задумался. За окном ветер шевелил мокрые ветви берёз, они качались, будто пытались стряхнуть с себя влажные плевки непогоды.
— Нет, — наконец ответил он. — Я хочу сказать, что море не выбирает того, что в него вольётся. А люди — всегда должны выбирать. И если мы позволим этому… этому новому классу «красных бояр» пустить корни, то что останется от нашей мечты? Пыль. Сухая, жёлтая пыль, которую развеет первый же ветер.
Он встал, подошёл к окну. На стекле дрожали капли, и сквозь них мир казался размытым, неясным, будто само время колебалось в нерешительности.
— Мы вывозим врага на своих плечах, но мы хотя бы о нём знаем… — тихо сказал Шепин. — Но если не разглядим нового врага в зеркале, то всё было зря. Всё было напрасно…
Дождь за окном стих. Над лесом повисло молчание — тяжёлое, как намокшее полотно савана.
— Саш, а может всё-таки рискнём? Что мы в итоге потеряем? Наши жизни?
— Ну да, Володь, наши жизни и так уже катятся под откос. На меня косятся, как на прокажённого. Всех наших людей уже убрали куда подальше. И у власти останется только один… Тот, кому не хочется перемен. Кто жаждет только спокойствия и чувства всесилия. Кто запорет дело великой революции на корню своим тихим спокойствием… своим застоявшимся болотом!
— Так значит ли это, что…
Шелепин взглянул на Семичастного:
— Да, это то и значит, что встанем наш в последний, решающий бой. Газетную шумиху обеспечит Аджубей, телевизор и радио возьмёт на себя Месяцев. Телефоны и телеграфы возьмём под контроль сразу же, как только грохнет информация о задержании главарей. Как только наши имена прогремят, так сходу возьмём всё в свои руки. Ух, какая же буча поднимется. Весь комсомол встанет на уши за меня! Такое будет… И под этот гром Леониду просто ничего не останется, кроме как сложить с себя полномочия.
— Саш, ты знаешь, что говорил про Хрущёва Брежнев? — тихо спросил Семичастный, глядя на раскрасневшееся лицо Шелепина.
— И что же?
— Брежнев предлагал физически избавиться от Хрущева, устроив аварию самолета, автомобильную катастрофу, отравление или арест. Я тогда от всего этого отказался, всё-таки Никита Сергеевич немало хорошего сделал для меня… Да и для тебя тоже. И вот что я думаю… Если Брежнев не побоялся пойти на «мокруху» ради власти, то почему же мы не можем действовать также? Почему корчим из себя героев и не пытаемся даже хоть как-то ответить?
— Потому что вокруг Брежнева сплотились старички, которым очень хочется встретить старость в уважении, в почитании. Они будут до последнего цепляться за свои мягкие кресла. До последнего будут висеть на кормушке. Так что мало убрать одного Брежнева, придётся всем объяснять, что время стариков уже ушло. Что приходит время новой крови.
