И ещё — это уже моя личная фишка, если позволите такое слово, — я приказал строить аэродромы. Не один, не два, а шесть. Рассеянных по всей Маньчжурии: при каждом крупном форте. И не просто площадки — а укрытые ангары с земляной обваловкой, склады горючего в подземных цистернах, мастерские, спальни для пилотов. Это было дорого. На бюджетом комитете в Сенате Витте чуть не получил инфаркт, когда я в первый раз огласил смету.
Пока в Пекине шли переговоры — а они шли долго, неспешно, в духе китайской традиции, и Цыси, тонкая старуха с железной волей, торговалась за каждый ляан и каждый уезд, — мы у себя в Маньчжурии успели сделать ещё одно дело, без которого вся военная победа стоила бы немного. Мы начали выселение.
Я не люблю это слово. Оно мрачное, бюрократическое. Но другого нет. Десять миллионов ханьцев, пришедших сюда за два предыдущих века, — слишком много, чтобы их «русифицировать»; недостаточно, чтобы их не замечать.
Это не была идиллия. По сводкам Куропаткина за сентябрь—ноябрь девятисотого из Маньчжурии вышло около шестисот тысяч человек, переселённых принудительно, четыре с половиной миллиона — добровольно. Пять тысяч расстреляно или повешено по решениям военно-полевых судов: грабители, насильники, поджигатели, убийцы наших солдат и инженеров на КВЖД. Крови было много. Я об этом помню. Я об этом знаю.
И на освободившиеся земли мы посадили русских.
Манифест от двадцать пятого октября девятисотого года, подписанный — после долгих, отдельных, нервных уговоров — Николаем, объявлял Маньчжурию территорией особого статуса, открытой для внутренней колонизации. Тем, кто переселяется в Маньчжурию, в Забайкалье или на Дальний Восток на постоянное жительство, государство предоставляло: шестьдесят десятин пахотной земли на главу семьи, плюс по десять десятин на каждую душу мужского пола в семье. Двадцать лет — освобождение от подушной подати, от поземельного налога и от рекрутской повинности (но не от добровольной службы и не от мобилизации в случае войны). Бесплатный проезд от места выхода до места поселения по железной дороге, плюс продовольствие в дороге. Подъёмные — сто рублей серебром на семью, плюс беспроцентный заём в Крестьянском поземельном банке до пятисот рублей, на десять лет, на постройку дома и обзаведение скотом. Бесплатный лес по таксе — два кубических сажня на семью. Освобождение от выкупных платежей за земли в местах выхода. Кооперативные семенные ссуды.
Казакам — дополнительно: сто двадцать десятин на двор, плюс пенсион выслуги за охрану границы. Старообрядцам — тоже особо: гарантия свободы исповедания и свобода от полицейского надзора, что для них значило больше любой десятины.
И они поехали. Боже мой, как они поехали. Я смотрел из окна вагона — стоя на Чите-станции в сентябре девятьсот первого, — на эшелон, идущий мимо. Сорок два товарных вагона, в каждом — по две семьи с детьми, узлами, коровами, козами. Бабы у окошек крестились на встречные церкви. Мужики курили в тамбурах. Дети таращились на меня — на «графа», стоящего на платформе в шинели с серебряными пуговицами. По сводкам Министерства земледелия за два года переехало два миллиона триста тысяч человек. По моим прикидкам — все три миллиона, считая с обозом и беспаспортными. И поток не иссякал.
Это и была наша главная победа — хотя бы немного разгрузить центральную Россию. Больше не будет того голодного крестьянского мужика, у которого нет своей земли, нет надежды, нет завтрашнего дня. Будет другой мужик — тот, у которого шестьдесят десятин в Маньчжурии, ружьё на стене, сын в гимназии в Харбине и Образ Николая Чудотворца в красном углу. И этот мужик не пойдёт в Питер рушить дворцы.
Я в это верил тогда. Я в это верю сейчас.
* * *
— На курсе! Прямо пятьсот, открываем бомболюк?
Голос Рудова вырвал меня из вагона на читинской станции и швырнул обратно в кабину. Я увидел перед собой стрелку альтиметра — четыреста семьдесят, скоро пятьсот. Дальномер показывал двадцать восемь кабельтовых до «Микасы» — около пяти километров, ещё много.
— На глиссаде, — сказал я в трубку — Открывай
Я нажал левый рычаг сектора газа, чуть-чуть, на четверть. Машина повела нос вниз. Высота начала плавно уменьшаться: четыреста, триста пятьдесят, триста. Нужная высота сброса по нашим испытаниям — восемнадцать—двадцать пять метров. Скорость — не выше ста сорока. Дистанция до цели в момент сброса — пятьсот—семьсот метров. Это всё мы знали наизусть.
Внизу подо мной, на серой воде, начали проступать детали японских кораблей. Я уже видел флагмана — «Микасу» — целиком: длинный, серый, с чёрным дымом из обеих труб, с белой носовой вспученной струёй. Он держал двенадцать узлов. И шёл прямо. Он не маневрировал. А зачем? Японцы еще ничего не понимали.
Они ещё не знали, что им сейчас прилетит.
Я снова нырнул в воспоминание. Не от страха — от нежелания думать о том, что́ через минуту оторвётся от моей машины и пойдёт к их машине, к их башне с двенадцатидюймовой орудиями, к их матросам, спящим, может быть, в трёх метрах от ватерлинии.
* * *
Эти четыре года — между капитуляцией Цыси седьмого октября девятисотого и сегодняшним августовским утром четвёртого года — спрессовались во мне в один бесконечный рабочий день. Я на самом деле жил в поезде. Большой шесть-вагонный салон-литер, выкрашенный тёмно-зелёным, с серебряным двуглавым орлом на бортах; внутри — кабинет, спальня, банный купе с настоящей чугунной ванной, телеграфный аппарат, вагон-ресторан с тяжёлым столом красного дерева, и купе для Кузьмы, нянек с сыном и охраны. Месяц в Петербурге — я товарищ председателя Сената, заседания, бюджеты, проекты законов, доклады, аудиенции у Никсы. Которому Аликс родила Анастасию в сентябре девятисотого — девочку, опять девочку. Тогда же — это уже из частной хроники, личное — наша августейшая чета полностью ушла во внутреннюю жизнь, в детей, в богослужения. Сеансы с Фрейдом, спокойная семейная жизнь без политики и трагедий.
После месяца столицы я загружался обратно в литер и ехал на восток. Два-три месяца Дальнего Востока: Иркутск, Чита, Хабаровск, Благовещенск, Харбин, Мукден, Порт-Артур. Везде дела, везде стройки, везде ругань с подрядчиками. Я изучил Транссиб так, как никто. Я знал, на каких станциях нет воды для паровоза, на каких — нет приличного буфета, на каких — телеграф работает с перебоями. Я выгонял трёх начальников станций за хамство и одного — за взятки. Я посадил начальника инженерного управления железной дороги — за откаты подрядчикам. На этом месте сейчас сидит честный малый, инженер-полковник Юрий Кончи, грузин по матери, перед которым подрядчики ходят на цыпочках.
И на фоне этой бесконечной гонки — авиация. Жуковский. Мой Николай Егорович, мой ушастый, лохматый, с косматой бородой Жуковский. Если бы у меня был выбор, кому я в этой жизни поставил бы памятник первым — после Адера, разумеется, — это был бы он. Мой профессор аэродинамики, мой друг, мой бесценный «папа» русской авиации.
Это он по моему заказу построил к началу девятьсот третьего первый прототип торпедоносца. На полноценном стендовом моторе — четырёхтактном, бензиновом, семидесятипятисильном. Машина была похожа на наш сегодняшний «Аист»: монопланное центральное крыло с подкосами, четыре мотора в гондолах под крылом, фюзеляж — закрытая гондола, экипаж два человека. Веса — около двух с половиной тонн. Нагрузка — одна торпеда «B». Размах верхнего крыла — двадцать восемь метров. Скорость — не выше ста двадцати. Посадочная — около шестидесяти. Для девятьсот первого года это было непредставимо. Не существовало нигде в мире ничего подобного.
Лето девятьсот третьего. Сормовские испытания на Волге. Я лично хотел сам провести первый сброс торпеды. Мы со штурманом зашли над Волгой на курсе с севера, поймали глиссаду на восемнадцати метрах над водой, и я нажал рычаг сброса. Машина подскочила, как лошадь, у которой со спины внезапно сняли всадника. Но мы удержали. Торпеда упала в воду с лёгким плеском. Прошла под водой сорок метров. И — воткнулась в старую полузатопленную баржу. Не сработала.
