Она ушла, прикрыв за собой дверь. Её шаги стихли в коридоре, оставив после себя ощущение, будто в комнате стало холоднее.
Феликс медленно сел, положил руки на колени и посмотрел на них. Пальцы дрожали — не от усталости, а от чего-то иного, непонятного.
«Она всё понимает. Или догадывается. Или проверяет. Может быть, её слова — это просто вежливость. А может, предупреждение».
Он поднялся, прошёл к окну. Снег за стеклом падал гуще, сквозь него едва угадывался двор, серый и пустой.
«Они всё время ищут слабину. Даже когда улыбаются».
Он медленно погасил лампу — в тускнеющем свете всё сразу стало плоским, бесцветным, как кадр старой плёнки.
В коридоре послышались шаги, звон тележки и чей-то кашель — обыденные звуки больницы, но теперь каждый из них казался чужим, настороженным.
Феликс глубоко вдохнул запах карболки и, не оглядываясь, вышел из кабинета.
Всё вокруг будто замерло в ожидании. Даже снег падал медленнее — так, как падает время, если чувствуешь, что оно может закончиться внезапно.
Глава 50
Подсобка пахла йодом, влажными бинтами и чем-то старым — как будто само помещение давно выдохлось, оставив после себя только привкус пыли и страха. Лампа, висящая на голом проводе, мигала, будто моргала нервным веком. Тени на стенах дрожали, растягивались, превращаясь в уродливые силуэты — то ли людей, то ли приборов, давно забытых.
Феликс стоял у полки, рассматривая ряд старых флаконов с потускневшими этикетками. Пальцы его машинально поправляли их, но движение было пустым, лишь бы чем-то занять руки. Сердце билось неровно, и от каждого звука за дверью он вздрагивал.
«Она сказала — поговорить. Просто обсудить обучение. Наверное, действительно рабочий вопрос…».
Дверь тихо щёлкнула. Он обернулся.
Ольга вошла — шаги её были быстрые, короткие, будто отмеренные заранее. Она прикрыла дверь и опёрлась на неё спиной. Глаза — холодные, внимательные — на мгновение блеснули в свете лампы.
— Никто нас не услышит, — сказала она. Голос был тихий, но в нём не было ни грамма тепла.
Феликс попытался улыбнуться.
— Обсудим санитарок?
— Нет, — ответила она. — Обсудим вас.
Он почувствовал, как в животе всё сжалось, будто от удара.
— Меня?
Ольга кивнула и шагнула ближе. В руке у неё был свёрток — кусок белой марли, аккуратно перевязанный ниткой. Она положила его на стол, развернула.
В свете лампы блеснул обломок металла — маленький, гладкий, с идеально ровным срезом. Никелированный, странно чистый, не похожий ни на один инструмент, который он видел в здешних условиях.
— Знаете, что это? — спросила она спокойно.
Феликс молчал. Он узнал его сразу. Кончик скалера. Тот самый — из его набора, который пропал ещё утром. Современный сплав, тугоплавкий, без малейшего следа ржавчины. Такого в 1938 году просто не могло существовать.
— Это нашли в кармане халата Петра Николаевича, — продолжила она. — После приёма. Я его подобрала. Вместо того чтобы сдать.
Феликс сглотнул, горло пересохло.
— И… что вы хотите этим сказать?
Ольга склонила голову, прищурившись.
— То, что вы не говорите всей правды. — Она наклонилась ближе. — Что вы здесь чужой, Феликс Игнатьевич. И мне нужно понять — насколько.
Свет лампы отразился в её зрачках — маленькими, острыми бликами.
— Откуда у вас это? — прошептала она. — Из какой лаборатории? Из какого ведомства? Или... — она сделала короткую паузу, — из-за границы?
Он попытался рассмеяться, но звук получился глухим, неловким.
— Из провинции, — сказал он, чувствуя, как дрожит голос. — Старые запасы. Мне их передали вместе с оборудованием. Я и сам удивился качеству. Может, довоенный выпуск, кто знает.
— Не надо, — перебила она. — Я видела, как вы работаете. Это не «провинция». Это… что-то другое. Вы используете инструменты, которых здесь нет. Вы говорите странно. Иногда — будто термины не наши.
Феликс почувствовал, как под кожей вспыхнул холод.
«Спокойно. Не дергайся. Главное — не смотреть в глаза».
Он отвёл взгляд, сделал вид, что поправляет лампу.
— Ольга Михайловна, вы переутомились. В этой больнице все устали. У нас… трудное время. Людям видятся странности.
— Возможно, — сказала она. — Но я не утомилась настолько, чтобы не понимать, что держу в руках. Это не советский металл, Феликс.
Тишина повисла густая, почти осязаемая. Только лампа потрескивала, будто дышала от страха.
Ольга подошла к столу ближе, почти вплотную.
— Я могла сдать это. И вас. — Её голос стал резче. — Но я не сделала этого. Пока.
— Почему? — тихо спросил он.
— Потому что не понимаю, кто вы. А пока не понимаю — не верю ни вам, ни вину вашу.
Он с трудом поднял глаза. Её лицо было неподвижным, но в уголках губ дрожал страх — не крикливый, а сдержанный, взрослый, тот, что приходит от знания, что шаг в сторону — и ты исчезнешь.
— Что вы хотите? — спросил он, почти шёпотом.
— Правды, — ответила она. — Или объяснения. Хоть какого-то. Потому что если завтра спросят, кто вы, я должна знать, что отвечать.
Феликс глубоко вдохнул, но воздух был густой, как жидкость. В висках стучало.
«Скажи хоть что-то. Любое объяснение. Только не молчи. Молчание — это признание».
— Я… — начал он, но язык будто прирос к нёбу. — Я просто врач.
— Нет, — сказала она твёрдо. — Не просто.
Она взяла обломок, повертела в пальцах. Металл блеснул в её ладони.
— Мой отец был токарем. Он знал сплавы. Сказал бы, что такой — из будущего.
Феликс вздрогнул.
Ольга заметила — и чуть прищурилась.
— Вот видите, — прошептала она. — Даже слово это вас пугает.
Он попытался улыбнуться, но лицо не слушалось.
— Глупости, — сказал он. — Просто… необычно звучит.
— Не притворяйтесь, — отрезала она. — Моё терпение не безгранично. Я покрыла вашу работу с абсцессом. Но дальше — или объяснитесь, или я сама всё передам Клавдии Сергеевне. А там уж решат, что с вами делать.
Феликс закрыл глаза на секунду. Внутри всё кипело — от страха, от бессилия, от злого, почти животного желания исчезнуть.
«Ты загнан, как зверёк в клетке. Её слова — это нож. Один неосторожный ответ — и тебя просто вычеркнут».
Он открыл глаза, выдохнул.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Я всё объясню. Но не сейчас. Позже. Сегодня не могу.
Ольга медленно кивнула.
— Позже, — повторила она. — У вас есть сутки.
Она завернула обломок обратно в тряпку и убрала в карман халата.
— Если вы не объясните, я решу, что вы опасны.
Она повернулась к двери.
— И помните, — добавила она, не глядя, — я не из тех, кого можно обмануть улыбкой.
Дверь закрылась за ней мягко, почти бесшумно.
Феликс остался стоять один, глядя на полки, на тени, на мигающий свет. В груди что-то медленно опускалось, как камень в воду.
Он поднял руку, посмотрел на ладонь — дрожь не проходила.
«Она держит мой страх в кармане. И теперь — всё зависит не от знаний, не от осторожности, а от неё. Одной женщины, которая почувствовала, что я — не из этого времени».
Лампа мигнула в последний раз и погасла. В темноте пахло йодом, металлом и отчаянием.
Глава 51
Стоматологический кабинет был тише обычного. Даже лампа, всегда потрескивавшая от сырости, теперь горела ровно, будто наблюдала. Воздух стоял неподвижный, вязкий, пропитанный слабым запахом йода и чего-то глухо-медного — как после вскрытой раны. Феликс вошёл медленно, осторожно прикрыл за собой дверь и постоял, пока глаза привыкали к мутному свету.
На первый взгляд всё было как прежде: кресло, стол, инструменты, бинты на полке. Но в этом привычном порядке чувствовалась фальшь — едва заметная, но неотвратимая, как фальшивая нота в идеально сыгранной мелодии. Стол, на котором он обычно держал записи, выглядел чуть иначе: папки сдвинуты, ящик приоткрыт. Словно кто-то старался вернуть всё на место, но не знал точно, как лежало раньше.
