— Не сегодня, — сказал я.
Он рванулся в последний раз — пальцами, зубами, всем телом, и я понял, что ещё шаг, и он всё-таки зацепит. Пустота — штука дорогая: её хватает ровно на то, что ты приготовил. Больше уже в долг. Я не хотел брать в долг у тьмы.
Я ударил его лбом, коротко, в переносицу, так, чтобы сбить концентрацию. Резко сдвинул плечом его челюсть в сторону и одним движением резанул огнём по его левой ладони, не пытаясь сжечь, а отсекая то, чем он тянется. Я примерился ровно настолько, чтобы оставить ожог-метку, которую потом узнаю из тысячи. И сразу же сбросил жар, не давая тьме повода обратить на меня большее внимание.
Тар взвыл. Настоящим голосом. И исчез. Не рассыпался пеплом, не убежал, не уполз — именно исчез, как рисунок, смытый мокрой ладонью. Тьма съела его, как съедает всё, что здесь слишком долго.
Я остался стоять над местом, где секунду назад лежал человек, и слушал собственное дыхание. Пустота внутри медленно расслаивалась, как утихшая вода. Где-то в глубине шевельнулась искра, моя, и осторожно спросила: «Можно?».
— Можно, — сказал я ей. — Немного.
Огонь вернулся тонкой ниткой под кожу, без желания спалить всё к чертям. И вместе с ним я почувствовал другое тепло — чужое. Очень слабое, почти невесомое, как след от чужих пальцев на руке после рукопожатия. Оно не тянулось кнаружи. Оно осело внутри, как пылинка с запахом пепла.
Часть его силы впиталась. Не как дар, не как трофей. Как предупреждение. Его привычка тянуть, я её теперь знал. Его способ ловить отголоски огня, я теперь слышал раньше, чем он успевал прозвучать. Это было мерзко и полезно одновременно. Я отшатнулся от самого себя, как от чужой крови на ладони, и стер это ощущение, насколько мог.
— Никому не верь, — сказал я в темноту. — Даже себе.
Ответа не последовало. Круг доволен, когда ты режешь себя сам, без чужого ножа. Я двинулся дальше, прислушиваясь к шагам, к треску под ногами, к редким, будто чужим, ударам, что доносились из глубины. Каждый шаг давался легче, чем первый. И тяжелее одновременно: теперь я знал, что во мне есть ещё один ключ от чужого замка.
Неприятное знание. Но правильное и полезное. Я попробовал улыбнуться, без злости, без бравады, просто потому что ещё живой. И понял, что умею. Пока что.
Впереди шевельнулась тьма, на этот раз молча, без маски. Просто плотный ком, в котором дышит много существ сразу.
Тьма в этом круге не закончивалась никогда — только меняла плотность. После боя с вампиром я шёл наугад, ориентируясь по запаху гари и ощущениям под ногами. Камень становился рыхлым, будто пропитался пеплом. Иногда казалось, что я иду не по земле, а по праху тех, кто шёл до меня.
На развилке появилось слабое, почти неуловимое свечение. Не пламя, нет. Тусклый отсвет в глубине трещины, похожий на дыхание. Я подошёл осторожно, усиление наготове, огонь внутри в предвкушении. Три силуэта, прижавшихся к обломкам стены. Живые. Люди.
Они вздрогнули, когда я вышел из мрака, но не атаковали. Один, высокий, с рассечённой бровью, поднял руку — не для удара, просто чтобы показать, что у него ещё есть сила. Второй сидел, держа в ладонях обломок светящегося кристалла, который распылял слабый, дрожащий свет. Третья, женщина, молчала, только смотрела, как я приближаюсь.
— Свои, — сказал я.
Слово «свои» здесь уже почти ничего не значило. Но оно всё ещё действовало. Они немного расслабились.
Мы обменялись короткими историями — не о прошлом, а о выживании. Они прошли тот же путь, но по другой тропе, потеряли почти всех. В их голосах не было страха, только усталость. Та, что глубже любых ран.
Мы решили остаться вместе. Хотя бы на ночь. Трое выживших и я — четвёртый. Делить было нечего, но сам факт дележа создавал иллюзию порядка. Один из мужчин, тот, что с рассечённой бровью, достал обугленную флягу. Внутри оставалась капля воды. Мы передавали её по кругу, даже не пытаясь пить, а ради ритуала: чтобы не забыть, как это — делиться.
Они рассказали, что дальше плато, где сходятся туннели. Там можно укрыться от ветра, если он появится, и, может, найти кристаллы света, которые не успели потухнуть.
Я слушал, но не верил. В этом круге свет жил недолго.
Когда пришла ночь, условная, потому что темнота не менялась — мы развели крошечный костёр из обугленных тряпок и осколков костей. Огонь не горел, а тлел, отдавая едкий дым. Я дежурил, сидя спиной к стене, чувствуя, как в груди пульсирует то, что стало моим единственным источником тепла.
Двое спали, женщина тоже уснула, прижав руки к груди. А третий… тот с флягой… дышал слишком ровно. Слишком размеренно. Я заметил это не сразу. Тьма умеет убаюкивать.
Но потом — шорох. Едва различимый. Тень под его телом дрогнула и начала расползаться, как чернильное пятно.
— Не двигайся, — сказал я тихо, но было уже поздно.
Он поднялся рывком, глаза черные, без бликов. Пальцы скрючены, кожа на руках потрескалась. Изо рта шёл холод, не пар, а именно холод, видимый, словео живой.
Он кинулся не на меня — на женщину. Я успел в последний момент.
Я не рассчитал силу. Действовал на инстинктах. Пламя рвануло изнутри, из самых лёгких, и обожгло воздух вокруг. Тень на его лице зашипела. Он закричал, но голос был не его, скрипучий, чужой, как будто через него говорила сама темнота. Я схватил его за плечо, рванул в сторону, вбил в стену, чувствуя, как кость под пальцами хрустит. Он дёрнулся, а потом замер.
Тьма не спешила уходить. Она ещё секунду держала тело, пока я не провёл ладонью, огнём, но мягко. Тогда тень скукожилась, вытянулась в узкую струйку и впиталась в трещину под ногами.
Тело обмякло. Я стоял над ним и думал кто это был: человек, одержимый тьмой, или тьма, одевшаяся в человека?
Женщина проснулась от шума. Второй мужчина вскочил, увидел мёртвого и выхватил обломок клинка.
— Что ты сделал?!
— Спас вас, — ответил я.
— Он бы очнулся!
— Нет. Не очнулся бы.
Они не верили. Это было видно сразу. Страх не нуждается в доказательствах — он просто ищет направление. Сейчас этим направлением стал я.
Мы сидели до рассвета, если это можно назвать рассветом. Тьма чуть посерела, а воздух стал плотнее. Я смотрел, как два выживших собирают вещи.
Женщина не поднимала на меня глаз. Мужчина с клинком сказал:
— Мы уйдём.
— Ваше право.
— Мы не думаем, что ты виноват, — добавил он после паузы. — Просто рядом с тобой… слишком опасно.
Я не ответил. Слова застряли, так и не найдя выход.
Они ушли, не попрощавшись. Я остался один, глядя, как их силуэты растворяются в сером мраке.
Тело того, кто погиб ночью, я не тронул. Пусть этот круг сам решит, что с ним делать. Через несколько минут кожа почернела, потом рассыпалась в пепел, и остался только след, будто от оплавленного стекла.
Я сел у стены и достал из кармана камешек — мелкий, чёрный, без блеска. Когда-то он принадлежал Элене. Её мир тоже умер в темноте. Может, так и должно быть: те, кто живут в тьме, со временем сами становятся её частью.
