Гнедич сплевывает в раскрошенный бетон.
— Да хрен там плавал. То есть, ты, конечно, права. Насчет службы. Но, слава Богу, в Государстве Российском для дворянина есть еще один вариант. Всегда!
Олимпиада прикусывает губу, а потом лицо ее переменяется с презрительного на заботливое.
— Коленька, это ошибка! Большая ошибка! Мы об сейчас этом вместе подумаем…
— Я уже обо всем подумал, госпожа Гнедич! — рявкает Николай. — Прошение о моем зачислении в особую кавказскую дивизию — подано. И будет удовлетворено. Я меняю статус землевладельца на погоны опричного офицера! И видит Бог — этой мене даже йар-хасут не смогут помешать!
— Будешь, значица, Николай Фадеич, защищать рубежи Отечества от немирных уруков… — тянет Щука, пока Олимпиада Евграфовна стоит столбом.
— На Кавказе нет немирных уруков, — сообщает Гром, мигая лицевым экранчиком.
— Тогда — немирных снага…
— И немирных снага на Кавказе тоже нет.
— Ну что ты докопался! Немирных абреков и кунаков… кто-нибудь же там есть?
— Туры, — докладывает Гром. — На Кавказе есть немирные туры.
— В общем, каких-нибудь немирных козлов на мой век хватит, — рычит Гнедич.
Олимпиада Евграфовна оживает:
— Ты понимаешь, что лишу тебя содержания, Николай? То есть, совсем? Прощай, красивая жизнь, кутежи и праздники? — она обводит «виллу» взмахом руки. — Ты это хорошо понимаешь?
Дядя только качает головой.
— Кажется, это ты чего-то не понимаешь, бабушка. Егор, как там говорил тот болотник? «Холера на оба ваши семейства!» Засуньте свои интриги и капиталы друг другу… куда хотите. Я уезжаю. Моя жизнь отныне принадлежит Государю, с его жалованья и прокормлюсь. Не впервой, бабуля!
Лицо красотки дергается. Наконец, будто забыв о существовании внука, она поворачивается к Грому и Щуке.
— Ну а вы, господа? — воркующим голосом произносит Олимпиада. — Кажется, ваш наниматель неожиданно обеднел, ах, какая неприятность. Да и уезжать собрался. Что скажете о предложении продолжить работу на Гнедичей — под моим началом?
Вот же старая стерва! — напоследок решила насолить непослушному внуку хоть так.
— Мне в Васюганье не очень понравилось, — откашливается Гром. — Электричество у вас слишком часто пропадает. Да и кофе тут не ахти, за хорошим — в Омск надо ездить, в «Малюту»…
— А что скажет господин Хафт? Вы на меня всегда производили впечатление крайне… расчетливого кхазада!
Щука надувает щеки.
— А я, покуда служил Николаю Фадеичу, сформировал некоторую подушку, его попущением! Теперь думаю маленько поопекать господина попечителя… На добровольных началах!
Ни слова больше ни говоря, Олимпиада разворачивается на каблуках и покидает сцену. Гнедич как-то внезапно никнет, словно воздух выпустили. Дергает себя за ус.
— Да, племяш. Так вот…
Щука шлепает себя по лбу.
— Надо у поварихи жратвы взять — на дорожку! Я просил нам отложить… — и исчезает.
— Громила! Иди проверь, как там упакованы мои аксельбанты, — распоряжается дядя Коля.
— У тебя нет аксельба… — заводит было Гром, но Гнедич мечет на него такой взгляд, что даже до киборга доходит, и он ретируется в помещение, возмущенно жужжа детекторами.
— Присядем, — Коля подвигает мне пластиковый стул, однако забухать, против обыкновения, не предлагает. — Я должен сообщить тебе две вещи, очень важные… как родичу и другу. Во-первых, передай мои глубочайшие извинения почтенной Ульяне Матвеевне. Я бесконечно пред нею виноват и даже не имею душевных сил для объяснения с глазу на глаз. В силу обстоятельств и по совокупности свершений я должен признать, что недостоен ея… ее…
— Не дави пафос, Коль, я понял. Честно говоря, тоже так думаю, что вы друг другу не подходите. Неможно впрячь в одну телегу трепетную лань… и немирного тура.
— Будь другом, Егор, передай, что я желаю Ульяне Матвеевне повстречать доброго и честного человека, который одарит ей счастием, коего она достойна…
— Коль, ты чего, в учебнике литературы, что ли? Нормально все будет у Улечки… ты только не обижайся, но всяко лучше, чем рядом с тобой. Ты там, главное, себя-то береги на Кавказе. От абреков и кунаков, конечно, но больше всего — от синей ямы, понимаешь меня?
— Кстати! — оживляется Коля. — Давай по рюмашке пропустим все-таки. Напоследок… Гром, у нас «Старый сервитут» остался?
— Уже упакован!
— Доставай! Кто ж на Кавказ со своим коньяком едет!
Когда Гром приносит бутылку, на табло у него выведена рожица с прямой горизонтальной полосой на месте рта.
Коля разливает коньяк по чайным чашкам:
— Ну, за тебя, Егор! За то, что ты жизнь мою спас!
— Я? Это когда еще?
— Не помнишь уже, да? В начале Инцидента, когда полудница мой мозг досасывала, а дрожнецы пристроились сожрать все остальное.
— А, да тут и вспоминать нечего. Ты что, по-другому бы поступил на моем месте?
— Я? — Коля залпом осушает чашечку, но снова не наливает, а смотрит прямо на меня: — Я, Егор, уже поступил по-другому. На своем месте. Верил, что все это ради блага семьи… Гнедичи тогда в долгах увязли, еще немного — и заводы наши с молотка бы пошли. Вот бабуля и нашла выход — прибрать к рукам имущество сибирских Строгановых. Убедила нас с папенькой, что если не мы, так другая родня все растащит и по ветру пустит, а наследнику все равно место в специализированном учреждении. Это ведь я так устроил, что ты, сам того не желая, человека убил и через это в тюрьму попал.
Честно говоря, не знаю, что на это ответить. Я давно догадывался, что так оно и было, но позднейшие события это вытеснили.
— Я тогда считал себя ужас до чего находчивым и ловким, — говорит Коля, пристально глядя в пустую чашку. — Нашел месмериста, то есть гипнотизера. Не мага, просто умельца, чтобы судебная экспертиза следов эфирного вмешательства не нашла. Внедрил его в ваш дом, да так, что Бельские держали его за своего. Он тебе мозги и промыл, а заодно этого, как его, Александера настропалил, чтобы он брякнул ту фразу, которая для тебя стала спусковым крючком на неконтролируемое насилие. Все прошло без сучка, без задоринки, и следствие ничего раскопать не смогло. Я себя чувствовал прям-таки Йамэсом Вондионом, агентом 009, как в авалонских боевиках…
— А чего не хитроумным Одиссеем?
— Нет, Одиссей… у него была доблесть, он за счет больных детей свои вопросики не решал. Потом я себя утешал тем, что колония каким-то образом пошла тебе на пользу. Но это, сам понимаешь, не моя заслуга. Я очень перед тобой виноват.
Повисает неловкая пауза. Слышно, как Гром в доме передвигает багаж. Даже жаль, что Коля не разливает еще коньяк, сейчас в тему было бы.
С трудом подбираю слова:
— Коль, ну, хорошо, что ты повинился. Это большого мужества требует, уж поверь, я-то знаю. Стаю дрожнецов загасить проще, чем признать, что был неправ. С тех пор много воды утекло, мы оба уже… другие люди. Тебе прощение мое нужно? Так я зла не держу.
— Прощение тоже, но… сам понимаю, что поздно, и все-таки, — Коля роется в кармане сюртука и извлекает железку — диск памяти. Кладет на стол между нами. — Здесь записи, удаленные из банка вашего домашнего искина. Могут, полагаю, стать доказательством для суда. Подтвердят, что ты невиновен, что тебя зря осудили…
Очередную неловкую паузу прерывает появление Щуки со стопкой контейнеров и мазком помады на щеке.
— Трюм пополнен припасами! — гордо провозглашает он. — Все готово к отплытию, капитан.
— Тогда в путь, друзья! — Коля встает из-за стола. — Рад был… познакомиться с тобой, Егор.
Крепко обнимаю сначала его, потом Щуку и заодно уж вышедшего на крыльцо Грома.
Возвращаюсь в корпус, унося в кармане билет на свободу.
* * *
— Ах, меня преследует злая судьба, — причитает Ульяна. — Должно быть, я отмечена тяжелым роком! Все мужчины, которым я позволяю приблизиться к себе, становятся… жертвами… различных обстоятельств! Верно, мне следует уйти в монастырь, чтобы никто больше не пострадал из-за того, что дерзнул… ну… проявить ко мне симпатию!
