— А самое главное — если макрийцы откажутся платить выкуп, всех пленных можно посадить на землю и превратить в податных смердов, — подытожила сказанное словенка.
— Звучит очень заманчиво, — похвалил Дарник. — Ну, а самый первый шаг каким должен быть?
— Отделить воевод, и всех макрийцев два дня на канал не гонять, пусть сидят в яме.
— А как отделить? Они все сейчас одинаково выглядят.
— Сказать, что за всех сотских вождь макрийцев готов заплатить выкуп.
И князь снова рассмеялся, определённо, перед ним была не новая «курица», а советник рангом не ниже Корнея, Ратая или Агапия. Так оно вскоре и оказалось. Застенчивая пышка не только давала умные советы, обыгрывала князя и Агапия в затрикий, но и имела недюжинные способности к счёту. Всё, что приносили княжеские мастерские, кузни Ратая, торговые пошлины с купцов, судебные виры, что хранилось на складах и в войсковых амбарах — обо всём у неё всегда готов был точный ответ. В сильном проигрыше зато оказалась сама Евла — не могла смириться с сильным продвижением своей подопечной и снова оказалась среди «куриц» в одиночестве, словенке общаться со стратигессой и Эсфирью было гораздо интересней.
В наказание советчицам, что Олову ему сосватали, не спросив его согласия, Дарник на следующий день привёл в Курятник Ислаха-ибн-Латифа.
Статный арабский визирь с приятными манерами и хорошим знанием ромейского языка произвёл на «куриц» самое сильное впечатление: учтиво слушал, коротко отвечал, смотрел уважительно и при этом вёл себя совершенно непринуждённо. Из всего Курятника трудности с ромейским языком были лишь у Милиды и Калчу, все остальные владели им достаточно бойко. А о чём говорить в присутствии знатного посла? Так случилось, что матроны готовились обсудить в этот раз с князем небольшую ромейскую книжицу со всевозможными любовными историями, что нашлась среди тех книг, что были получены Дарником от того же Ислаха.
— Да, я читал это когда-то, — признался визирь.
Князь просматривал в ней лишь самое начало и сразу отложил за ненадобностью. Но сейчас подобное предложение его развеселило:
— Да читайте уже, вместе получим удовольствие.
Лидия поставленным учительским голосом стала читать. Первая история была про рыбака, который часто рыбачил в море и однажды не вернулся к своей молодой жене, и та не выдержала, бросившись от горя со скалы в воду. Женщины слушали затаив дыхание, Ислах тоже был само внимание и только для Дарника это звучало как набор глупостей.
Зато благодаря гостю он вдруг увидел Курятник как бы со стороны и почувствовал себя довольно неловко. Красивыми среди советчиц назвать можно было разве что Милиду и Эсфирь. Калчу и Евла на это никак не тянули, в Лидии бросалось в глаза лишь её знатное происхождение, Олова хороша была только для любителя больших пышных женщин.
Впрочем, с понятием красоты у Дарника всегда как-то не складывалось, стоило ему с любым человеком переброситься двумя десятками слов, и он уже не мог сказать, красив этот человек или нет, хотел видеть и видел в нём лишь его способности и умения, и нравится он ему из-за них или нет. Это касалось не только мужчин, но и женщин. Такого, чтобы воспламениться при виде хорошенького личика или изящной фигурки, с ним отродясь не случалось. С какой стати, если с пятнадцати лет женщины всегда сами по собственной воле являлись, чтобы разделить с ним ложе? Ещё меньше думал он об этом в Дарполе, где чудовищная нехватка женщин делала вопрос об их внешней привлекательности совершенно излишним. Но ведь другие люди из других мест могут думать об этом совсем иначе? Вот с беспокойством и поглядывал на магометанского гостя, а ну как тот станет потешаться над убогостью его гарема? Но нет, кажется, не потешается, или просто хорошо владеет собой.
— Давай ещё, — сказал Дарник, когда Лидия закончила рассказ.
Вторая история была про бедного пастуха, который чтобы получить жену должен был три года пасти стада её отца. В конце концов, он всё отработал, женился и обрёл семейное счастье со своей женой.
— Ну, а теперь скажите, чем всё это вам так нравится, — попросил Рыбья Кровь, когда чтица подняла голову, и повисло общее молчание.
— Своими чувствами, — первой заговорила Эсфирь. — Вернее, даже силой своих чувств. В обычной жизни человек смиряется, привыкает к потерям и разлуке, просто живёт дальше серой скучной жизнью. Но не всем она подходит!
— Ты тоже так считаешь? — обратился князь к Лидии.
— Мне больше всего нравится, что здесь речь идёт об обычных людях: рыбаках и пастухах, — сдержанно похвалила стратигесса.
Дарник вопросительно посмотрел на Евлу.
— Я знаю совершенно точно, что наш князь признаёт только телесные страдания, а любые душевные чувства его только смешат, — с вызовом произнесла ткацкая тиунша.
Ещё один вопросительный взгляд обратился на Олову.
— Я думаю, князь Дарник просто любит читать про большие героические дела, — рассудила счетоводка.
Скользнув глазами по Милиде и Калчу, которые качнули головами в знак отказа говорить, Рыбья Кровь повернулся к Ислаху:
— А ты что скажешь?
— Я как-то говорил с одним умным человеком в Самарканде, — неторопливо и развёрнуто заговорил гость. — Он сказал, что рано или поздно всё написанное про героические деяния великих людей отойдёт в сторону и читать будут только вот такие истории про человеческие чувства. Уверял, что это неотвратимо. Мужчины будут заняты делами, а образованные женщины захотят развлекать себя такими выдумками. Но есть опасность, что именно из-за таких книг превратятся со временем в полумужчин, а женщины наоборот станут мужеподобны и будут всегда недовольны теми мужьями, что им достанутся.
— Лучше и не скажешь! — одобрил слова гостя князь.
— Говори, своё мнение, говори!! — дружно напустились на него «курицы».
Рыбья Кровь испуганно развёл руками: сдаюсь и уступаю.
— Я бы к словам высокого посла добавил лишь одно. Оттого, что ничтожные люди будут подробно рассказывать про свои чувства, они не перестанут быть ничтожными людьми. Пусть про любовь рыбаков и пастухов читают сами рыбаки и пастухи. Мне про это не интересно. Мне пожалуйста про царей и принцесс, никак не меньше, — закончил Дарник, широко улыбаясь и жестом показывая, что всё, с этим закончили.
Когда он провожал из хором Ислаха, тот на прощание сказал:
— Ты мне про всё это рассказывал, но я не верил. Теперь не только верю, но и немного завидую. Особенно тому, что тут могут сидеть чужие жёны, которых отпустили мужья. У нас такое совершенно невозможно. Твои воеводы должны ревновать тебя к ним.
Кажется, слова гостя были вполне искренними.
— Они и ревнуют, — сказал князь.
Насчёт покладистых мужей «куриц» Ислах как сглазил. Уже в следующий раз Олова пожаловалась, что Нака никак не хочет её отпускать на княжьи посиделки.
— Ну что ж, придётся в Курятник и его приглашать, — с улыбкой предложил Дарник.
И в самом деле на их женском совете стал почти регулярно присутствовать всегда серьёзный хорунжий лурской хоругви. С трудом понимая толмачский язык, он совсем оставался в неведенье, когда озорницы-«курицы» переходили на чистую ромейскую речь. Примеру лура попытался последовать и Корней, но князь живо отшил любимого воеводу:
— Надо было раньше беспокоиться о своей красотке, а теперь проси Наку присмотреть ещё и за ней.
Решение, предложенное Оловой насчёт пленных, оказалось не совсем простым. Особо проситься на работу и рвать на ней жилы охотников не нашлось. Сидеть в яме, уныло уставившись прямо перед собой, было намного предпочтительней. Но половинный рабочий день прижился — хлопот с охраной точно стало меньше. Отделение макрийских воевод тоже подействовало благотворно — ватагу пленных на работу после этого могли сопровождать уже не более четырёх-шести караульных.
А что же осаждающее войско? Оно продолжало стоять лагерем в версте к северу от Дарполя, занятое лишь рыбной ловлей да охотой на кабанов в речных тугаях. Морская хоругвь иногда шалила: две биремы выстраивались на реке напротив лагеря макрийцев так, что между ними оставался промежуток в полстрелища, и команды по-ватажно бросались в воду, состязаясь друг с другом в плаванье. Как потом выяснилось, что эти состязания страшно бесили вождя Ялмари и его воевод, и вызывали ропот среди рядовых воинов.
