— Значит, и московскими. — Стрельников сказал это без срывов, без укора, просто отмечая, где проходит граница.
Он сделал паузу. Потом — спокойно, без напряжения:
— Павел Васильевич. У меня к Вам по этому отказу больше вопросов нет. Я ждал такого ответа. Не сегодня; в принципе ждал. Я Вам предложение сделал, потому что у меня есть служебная обязанность закрыть позицию с января. Я её закрою через другого человека.
— Это Ваше право, Валерий Иванович. Позицию надо закрыть — закрывайте.
— Лысенко с января становится завотделом на постоянной основе. По цифрам он слабее Вас, по аппарату — сильнее. Для меня это тоже расчёт.
— Лысенко я знаю. По аппарату он Вам подойдёт.
— На том и расчёт.
Подошёл официант. Принёс бефстроганов. Поставил аккуратно; принял пустые тарелки от солянки. Ушёл.
Стрельников взял вилку. Я тоже. Минуту ели.
— Павел Васильевич.
— Да.
— У меня к Вам ещё один вопрос. Не по позиции; по январю.
— Слушаю.
— На январском пленуме ЦК будет публичный доклад Михаила Сергеевича по новой кадровой политике. Документ для нас тяжёлый; для области — поворотный. В этом докладе будут несколько позиций, которые в Курской области будут реализованы в первой волне. Я бы хотел, чтобы Вы как депутат — если выберут — вошли в рабочую группу по этим позициям.
— По каким именно.
— По сельскому хозяйству. По цифрам урожая. По экспериментальной зоне «нечернозёмки».
Я выдержал паузу.
— Это «если», Валерий Иванович. Сперва выборы, потом рабочая группа.
— Сперва выборы, — согласился он. — Я так и говорю: если выберут.
— Если выберут — войду. По экспериментальной зоне у меня свои тезисы есть, готов предоставить.
— Тезисы пригодятся.
— Валерий Иванович. У меня к Вам тоже вопрос.
— Слушаю.
— Семихин по моему «делу» работает. У него к началу января пойдёт первая бумага по своей линии. Я об этом знаю. Дымов знает. Тимофеев знает. Знаете ли Вы.
Стрельников перевёл взгляд за окно. В этот момент по площади медленно прошла «Волга» с зажжёнными фарами; свет прошёл по столу, по его лицу — и ушёл.
— Знаю.
— Значит, знают все четверо. Хорошо, что в этом счёте нет случайных людей.
— Павел Васильевич. На этой бумаге я работать не буду; и блокировать её через обком не буду. Это её путь по своей линии. Я Вам это говорю прямо. Дымов на этой бумаге внутри обкома будет работать по своей служебной линии; он Вам это уже сказал.
— Сказал.
— Я не буду — потому что это бумага не моей юрисдикции. Я могу за неё не отвечать; я могу её не закрыть. По форме обкома я не могу её отменить. По существу — я бы её и не отменял; меня в ней устраивает результат, который Вы знаете.
— Знаю.
— Если эта бумага дойдёт до прокуратуры области — это будет дело областного прокурора. Я этому прокурору тоже не звоню. Это мой принцип.
— Ваш принцип я понял, Валерий Иванович. На него я, признаться, и рассчитывал.
Стрельников отложил вилку. Промокнул губы.
— Дальше Ваш расчёт. У Вас есть депутатская защита; у Вас есть Корытин в Москве; у Вас есть Дымов в обкоме. У меня служебная нейтральность. Это всё, что я могу Вам сказать сегодня по этой теме.
— Спасибо.
— Не за что.
Подошёл официант. Принёс чай в стаканах с подстаканниками. Мой — обычный, мельхиоровый; его — тот самый, который я узнал в восемьдесят четвёртом. Тот же. Я этот подстаканник в восемьдесят четвёртом разглядывал минуту, потому что он на свету у окна давал самостоятельный блик. Сегодня этот блик ушёл — снег за окном дал другое освещение.
Я поднял стакан. Стрельников — тоже.
— За Вашу работу, Павел Васильевич.
— За Вашу, Валерий Иванович.
Чокнулись стаканами; еле слышно. Отпили.
Чай был горячий. Я отпил ещё. Поставил.
Стрельников некоторое время молчал. Смотрел в окно. Потом — медленно, как у него получалось по серьёзным разговорам:
— Я Вас на этой позиции в обкоме не услышу. Принимаю. Я Вас в депутатах услышу. Тоже принимаю.
— Спасибо.
— Не за что. Закончим ужин.
Закончили без слов. Не неприятно; точно. У Стрельникова, я понимал, в эту минуту шёл свой расчёт; он перебирал в голове, кого ставить на отделе сельского хозяйства вместо меня, и что с этим связано по январскому пленуму. Я ему в эту сборку не мешал.
К десяти вечера мы вышли из ресторана. Официант принёс счёт; Стрельников расплатился сам, через подпись на бланке обкомовского представительского фонда. Я этому не возражал; правила обкомовских ужинов в этой гостинице у меня были выучены с восьмидесятого года.
По лестнице наверх Стрельников шёл первым; я на полшага позади. В лобби он остановился.
— Павел Васильевич.
— Валерий Иванович.
— Я ждал такого ответа. Доброй ночи.
— Доброй ночи.
Он пожал мне руку. Рукопожатие у него было то же, что и в восемьдесят четвёртом: крепкое, без сжима, не «начальственное»; человек, который пожимает не за работу, а за положение.
Володя у выхода ждал «Чайку». Стрельников пошёл к ней; я остался в лобби.
Дымов сидел в дальнем кресле у пальмы, в том же костюме, что и в семь сорок. С портфелем у ноги. У него на коленях лежала газета «Курская правда» за двадцать третье; он её не читал, держал в руке для виду.
Я подошёл. Сел напротив.
— Алексей Петрович. Услышали, чем кончилось?
— Услышал, Павел Васильевич. Не всё — лобби не ресторан, — но главное по Вашему лицу прочёл. Отказались.
— Отказался. По форме — вежливо.
— Это правильно. — Дымов положил газету на колено. — Готовьтесь к следующему.
— К следующему — это к Семихину.
— К Семихину. Бумага у него по графику — около пятого января. Я увижу её внутри обкома через сутки после появления и сразу дам Вам знать.
— Буду ждать Вашего звонка.
— Стрельников сегодня не стал блокировать Вам депутатство. Вот это и есть Ваш главный сегодняшний итог, Павел Васильевич. Остальное — следствия.
— Я это понял ещё за столом.
— И ещё. — Дымов посмотрел на меня. — В январе на пленуме у Виктора Петровича в Москве будет четыре дня; с двадцать седьмого по тридцатое. В эти четыре дня Вы в Курске не звоните в обком; звоните только в Москву, Корытину. Понимаете, почему.
— Понимаю.
— Хорошо. Я к одиннадцати уйду. Завтра у меня в восемь сводка.
— До свидания.
— До свидания.
Он встал, забрал портфель. Газету сложил, оставил на кресле. Я остался один в лобби.
В лобби стояла тишина. Гардеробщица за стойкой считала номерки; за стеклом главного входа было видно «Чайку» Стрельникова, которая отъезжала. За «Чайкой» — поехали остатки городского трафика, редкие в этот час.
Я попросил у гардеробщицы своё пальто. Она подала; не торопясь, по-обкомовски аккуратно. Я надел; пуговицы застегнул не все, только две верхние; пошёл к выходу. У главного входа вахтёр поклонился мне коротко, я ему ответил кивком. Это был тот же вахтёр, что встречал меня здесь в восемьдесят четвёртом; за два года он, как и я, прибавил в плечах.
Вышел на улицу.
На улице снег шёл ровно. Снежинки падали крупные, не торопясь; на брусчатке у входа в гостиницу лежал свежий сантиметр. Площадь у «Курска» была пуста: две машины такси у бордюра, один милиционер на дальнем углу, фонари жёлтые, ровные. Часы на здании напротив показывали десять сорок.
Толик ждал меня у входа в УАЗике; курил. Увидел меня; затоптал сигарету.
— Павел Васильевич. — Толик затоптал сигарету. — Долго они Вас держали.
— Долго, Толик. Поехали домой, в «Рассвет».
— Домой так домой. — Он распахнул дверцу. — Кемарьте дорогой, я разбужу у крыльца.
Сел сзади. Толик завёл; машина пошла.
Сорок минут до «Рассвета» я молчал. Толик за весь мой председательский срок привык: после серьёзных встреч в Курске я в машине не разговариваю. Он этого правила не нарушал.
В эту дорогу у меня прокручивалось своё. Стрельников отступил, но не от «дела» Семихина; от позиции, которую он мне предлагал. Стрельников меня не закрыл; он обнаружил во мне самостоятельную фигуру. С этого вечера он со мной говорит как с равным по полю; не как с подчинённым; не как с инструментом. Что-то новое.
