— Почти приехали. Есть какой-нибудь план, Мюллер?
— План? — переспросил я, и хмыкнул. — План прост! Мы врываемся, как вихрь, забираем то, что принадлежит нам по праву исторической справедливости, и исчезаем!
Ульрика обернулась и посмотрела на меня. В ее глазах я не увидел ни фанатизма Хорста, ни усталой решимости Андреса. Там было пустое, почти апатичное ожидание. Как у человека, который идет на работу, где ему платят ровно столько, чтобы он не уволился. Она неторопливо произнесла:
— Никаких «мы». Пока что ты действуешь сам, Мюллер. Мы не хотим испачкаться в этом… Раньше времени.
«Фольксваген» замер в темном переулке за углом от невысокого здания из стекла и бетона — местного филиала какого-то солидного банка. Дождь теперь барабанил по крыше, по-солдатски отбивая тревогу.
— Ну что, господа, — Хорст вылез из машины и вдохнул сырой воздух. — Готовы увидеть, как творится история? Не пером, а делом! Мюллер, покажи, чего ты стоишь! Вот, я даже сделаю тебе небольшой подарок!
Он сунул руку под куртку и вытащил тяжелый, темный пистолет. В тусклом свете он блеснул матовой сталью. И в этом блеске внезапно исчез чудаковатый бородач, помешанный на теориях заговора. Остался только бандит с круглыми очками и оружием в дрожащей от возбуждения руке. Самый опасный тип это тот, кто верит в собственную правоту до дрожи в коленях.
Я усмехнулся в ответ и… начал раздеваться.
— Что ты делаешь? — буркнул Андреас, когда стащил рубашку и начал расстёгивать штаны.
— Вам недавно понравилась моя маскировка, а сейчас… Сейчас я замаскируюсь так, чтобы никто не мог запомнить моё лицо, — хмыкнул я в ответ и вместе со штанами стянул трусы.
Ботинки упали на коврик, их накрыла ткань штанов. После этого я выбрался наружу и забрал пистолет у остолбеневшего Хорста. Заметил оценивающий взгляд Ульрики. Ну ничего, пусть смотрит. Ей, дважды рожавшей, не в новинку видеть мужские члены.
— Я скоро вернусь. Не глуши мотор, — бросил я Баадеру, а после двинулся ко входу в банк.
Да, так и пошёл, в чём мать родила. Пистолет спрятал в поданную сумку, чтобы раньше времени не вызывать панику. Ну да, голый мужчина на улице и так предмет пристального внимания, а если он ещё и с пистолетом…
К счастью, идти было недолго.
Холодный мрамор пола обжег ступни, но это было даже приятно — словно смывало остатки той душной, пропитанной бредом Малерра атмосферы, что царила в машине. Воздух в банке был кондиционированным, стерильным, пахло деньгами и страхом. Моя кожа, покрытая мурашками, казалось, звенела в этой гробовой тишине.
Первой меня заметила пожилая дама у столика с бланками. Её глаза, похожие на выцветшие пуговицы, округлились, челюсть отвисла, и из горла вырвался не крик, а нечто среднее между хрипом и всхлипом. Она застыла, вытаращив глаза на мое голое тело с таким недоумением, будто увидела не человека, а внезапно материализовавшееся абстрактное понятие — скажем, инфляцию или государственный долг.
Расчет оказался верным. Пуританский уклад, десятилетиями вбиваемый в головы, сработал лучше любого кастета. Женщины застыли, как кролики перед удавом. Чей-то стаканчик с кофе опрокинулся, и коричневая лужа медленно поползла по идеально отполированной стойке. Ни звука. Только учащенное дыхание и шелест нейлоновых колготок.
Я не стал медлить. Движение должно было быть одним, резким, как удар хлыста. Подскочил к охраннику, дородному парню в синей форме, который только что зевнул, прикрыв рот ладонью. Его мозг, настроенный на стандартные угрозы — маски, оружие, крики «Все на пол!» — просто отказался обрабатывать входящий сигнал. Грабитель в его понимании был существом одетым, даже в маске. А тут… а тут было голое нечто с пистолетом в руках.
Его рука потянулась к кобуре, но была уже слишком медлительной, заторможенной. Я не стал целиться. Короткий, хлесткий удар рукояткой «Вальтера» по макушке вызвал глухой, мокрый звук. Глаза охранника закатились, и он осел на пол, тяжело и нелепо, словно мешок с картошкой. Путешествие в страну снов для него началось без виз и загранпаспорта.
Я повернулся к залу. Десятки пар глаз, полных ужаса, стыда и дикого любопытства, смотрели на меня.
— Внимание, дорогие фрау и фройлян! — крикнул я, и мой голос гулко отозвался под сводами потолка. — У меня в руках не только оружие, но и крепкое мужское достоинство! Кто первый решится его оскорбить?
Раздались вскрики. Кто-то закрыл лицо ладонями. Правда, оставил небольшую щёлочку между пальцами. Шалуньи этакие!
Я подошел к ближайшей кассирше — юной блондинке с вытаращенными глазами. Она смотрела куда-то мимо моего плеча, отчаянно пунцовея кожей на щеках.
— Дорогая, — сказал я мягко, положив сумку на стойку. — Не смущайся. Это всего лишь анатомия. Обычно она побольше в размерах. Да и что-то прохладно у вас тут… Возьми сумку и давай без глупостей. И, пожалуйста, побыстрее. Мне еще обратно возвращаться, а на улице, на минуточку, дождь. Ужасно не хочется получить воспаление лёгких.
Девушка застыла, будто парализованная. Ее взгляд метался от моего лица к пистолету и обратно, старательно избегая центральной части композиции. Казалось, ее мозг разрывается на части: протокол при ограблении строго запрещал сопротивляться, но воспитание кричало, что смотреть на голого мужчину — верх неприличия.
— Эльза! — прошипела ее более пожилая коллега из-за соседней стойки, стараясь не поднимать глаз. — Дай ему всё, что он просит! Ради бога!
Это встряхнуло блондинку. Она, не глядя, схватила протянутую холщовую сумку и начала дрожащими руками запихивать в нее пачки марок. Банкноты шуршали, словно стыдливые шепотки. Я почувствовал, как по моей спине пробегает холодок — и не столько от сквозняка, сколько от десятков глаз, которые теперь изучали меня с пристальным, почти клиническим интересом. Я был для них не просто угрозой. Я был аттракционом. Диковинкой, нарушающей все их строгие, выверенные порядки.
Внезапно из толпы поднялась тщедушная старушка в очках с толстыми линзами. Она выставила перед собой кошелек, словно крест для вампира.
— Убирайся, сатир! — проскрипела она. — Вас, развратников, на кострах жгли!
Я вежливо улыбнулся и развернулся чуть больше, демонстрируя всю красоту своего «мужского достоинства». Она тут же опустила глаза и забормотала под нос.
— Фрау, времена изменились. Теперь за такое не жгут, а дают премию за артистизм. А лет через пятьдесят вообще будут считать проявлением искусства! В вашем возрасте не стоит так волноваться. Поберегите нервы.
Старушка ахнула и шлепнулась на стул, беспомощно опустив кошелек.
Тем временем Эльза закончила. Она протянула мне набитую сумку, глядя куда-то в область моего ключицы. Ее лицо напоминало перезревший помидор.
— Спасибо, фройлян, — я взял добычу. — Вы очень профессиональны. И не переживайте — эти деньги пойдут на борьбу с мировой финансовой олигархией. Или на новый наряд для моей девушки. Еще не решил.
Раздался сдавленный смешок. Кто-то из клиентов, судя по всему, начал ценить представление.
— Вы очень приятная публика. Всего доброго и хорошего. Желаю вам хорошего секса и вкусного кекса…
С этими словами я развернулся и, неспешно покачивая бедрами, двинулся к выходу. За моей спиной стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и, как мне показалось, сдержанным всхлипом той самой блондинки-кассирши. Возможно, от пережитого стресса. А возможно, от осознания, что ее скучная банковская рутина сегодня была грубо, но необратимо нарушена самым экстравагантным образом.
Выбежав на улицу под холодный дождь, я увидел «Фольксваген» с работающим мотором. Ульрика смотрела на меня через стекло всё с тем же оценивающим, чуть насмешливым взглядом. Андреас молча открыл дверь. А Хорст Малер, вытаращив глаза, что-то бормотал, глядя на мою мокрую, покрытую мурашками кожу и набитую деньгами сумку.
— Потрясающе… — прошептал он. — Это… это был акт чистейшего экзистенциального протеста! Абсолютное отрицание системы через обнажение ее сути!
