Мы погрузились в машину. Ничем не примечательная «Ауди». Лупастыми фарами напоминала «Запорожец». По сравнению с «Ауди» моего времени это была жёсткая телега. Кочки и выбоины ощущались всем телом, несмотря на добротные амортизаторы. Я прихватил с собой купленную для такого случая дорогущую камеру «Кварц». Денег не пожалел — для благого же дела. За нами следом поехала ещё одна машина из «Фракции Красной Армии». Людям хотелось посмотреть на того человека, которого я приказал привезти на заброшку.
А посмотреть было на кого…
Невысокий худощавый мужчина с обширной плешью сидел привязанный к стулу и испуганно смотрел на окружающих его троих мужчин сквозь треснутые очки. Ребята его немного помяли при поимке, но мне ни капли этого засранца было ни жаль. Я смотрел на него и видел вовсе не человека.
— Кто это такой, Мюллер? — спросил увязавшийся за нами Андреас.
— Убийца и людоед, — процедил я, устанавливая напротив сидящего камеру.
— Чего-о-о-о? — протянула Ульрика. — Кто это?
— Вы меня с кем-то спутали… — испуганно залопотал сидящий на стуле. — Я не… Я не знаю, о чём вы говорите! Вызовите полицию! Я буду жаловаться.
— Не надо кричать. У вас будет на это время, — скривился в нехорошей ухмылке.
Судя по всему, от этой ухмылки Кроллу поплохело, так как он побледнел и заёрзал на стуле. Как бы не обоссался раньше времени. Ему будет от чего пустить струю…
Взглянул на своих подопечных. Они во все глаза смотрели на сидящего. Явно до конца не понимали, что я хочу сделать, ну да и ладно. Зато потом будет интереснее посмотреть на их реакцию. Кстати, если говорить о реакции, то…
— Хорст, забери у всех оружие, — скомандовал я.
— Что? Зачем? — моргнул адвокат.
— Чтобы мне было спокойнее. Этот урод должен дожить до суда. Его должны судить по всем законам, пусть и хренового, но мира.
— Но зачем? — взвился Андреас. — Если он виновен, то мы сами его шлёпнем! Прямо тут! И без лишних закорючек грёбаных бюрократов!
— Он должен сыграть нам на руку! — отрезал я. — Это козырная карта «Фракции Красной Армии». И мы должны разыграть эту карту. Должны заявить о своей справедливости! Чтобы люди потянулись к нам! Надеюсь, тебе это понятно?
— Понятно, — буркнул он, а потом взглянул на остальных. — Слышали, что сказал «босс»?
Последнее слово было произнесено с издёвкой, но ведь произнесено!
С недовольным бурчанием оружие было отдано Малеру. Тот сложил пистолеты подальше, чтобы можно убрать его с глаз долой. Я осмотрел всё, прикинул свет и расположение камеры, потом вытащил из кармана медицинскую повязку и накинул на лицо.
Объявлять себя на камеру мне не хотелось. Но появиться в кадре мог, поэтому приходилось применять меры предосторожности.
— Андреас, умеешь обращаться с камерой? — подозвал я Баадера.
— Кое-что умею, — буркнул он.
— Тогда постарайся, чтобы картинка получилась чёткой, — я похлопал его по плечу. — Уверен, что у тебя это получится лучше всех.
Немного лести не помешает. Это ему возвратка за «босса».
После этого я подошёл к сидящему и начал говорить:
— Добропорядочные люди Германии, запомните эту сучью морду. Это Иоахим Кролл. Убийца, насильник и людоед! Его первое преступление случилось восьмого февраля пятьдесят пятого года. Его первая жертва — девятнадцатилетняя Имгард Штелль. Затащил в заброшенное здание в Людингхаузене, изнасиловал и зарезал. Через год, в пятьдесят шестом, этот ублюдок похитил на окраине Ботропа двенадцатилетнюю Эрику Шультер. Сделал с ней то же самое. Ну что, сволочь, тебе понравилось?
— Это не я! Я не…
— Заткнись! Не нужно вешать лапшу на уши! После Эрики он на несколько лет затих. Словно гадюка в нору заполз. А выполз снова, когда в пятьдесят девятом его старик помер. Видно, единственный тормоз отвалился. Шестнадцатого июня того же года, на берегу Рейна, возле Рейнсхаузена, он прикончил двадцатичетырехлетнюю Клару Тесмер. А сел за это дело ни в чём неповинный механик, Генрих Отто. Мужчина не выдержал, в камере на ремне повесился. А этот падла… ему хоть бы хны. Уже через месяц, двадцать шестого июля, в Эссене, он убил шестнадцатилетнюю Мануэллу Кнодт. И тут его окончательно порвало. Он не просто убил… он вырезал у неё куски тела. И потом… съел их. Просто съел, как какую-то говядину.
Кролл заёрзал на стуле. Попытался встать, но куда там. Связали его на совесть.
— Это всё неправда! Это всё поклёп! Я не делал этого!
И в то же время смотрел на меня широко открытыми глазами. Смотрел так, как будто я читал его мысли. Смотри-смотри, сволочь, после суда вряд ли скоро увидишь человеческие лица, пусть даже и скрытые под медицинской маской.
Я усмехнулся и продолжил:
— После этого опять затишье. В шестьдесят первом перебрался в Дуйсбург, устроился уборщиком в концерн «Маннесманн». Получил комнату в общежитии на Фризенштрассе, двадцать четвертый номер. И зажил себе, как ни в чём не бывало. Как будто не он по Германии окровавленным зверем шастал.
— Я не… это не я… — пролепетал Кролл.
— А в шестьдесят втором этот шакал снова пошёл на дело. Двадцать третьего апреля, Динслакен. Тринадцатилетняя Петра Гизе. И знаете, что самое паскудное? За это дело взяли ни в чём не повинного Винсента Куэна. Три года этот бедолага отмотал в камере, пока умные люди не разобрались и не выпустили его. А наш-то, наш красавец, уже четвёртого июня в пригороде Дуйсбурга, в Вальсуме, задушил двенадцатилетнюю Монику Тафелль. И снова — фокус! Под стражу взяли соседа семьи, Вальтера Квипера. Не доказали, отпустили. Но мужик через пару месяцев повесился. Затравленный, опозоренный.
— Я не знал! — воскликнул Кролл.
— Не знал? Тварь! Третьего сентября того же года, в Буршайде, он убил двенадцатилетнюю Барбару Брудер. Девочку так и не нашли. Никогда не найдут. Он её несколько месяцев ел. Просто ел, как консервы, — я сделал паузу, потом продолжил. — После этого снова перерыв. Залёг на дно. А вот двадцать второго августа шестьдесят пятого, в Гросенбауме, он попытался зарезать в машине влюблённую пару. Германа Шмитца и Мариан Винн. Германа он зарезал. А девчонка подняла такой крик, что струсил, сбежал. Испугался, сука. И снова затишье. Целый год не убивал.
— Я не виноват! Это… Нет! Вы не понимаете! Это не я!
— Он затаился, но червяк внутри него ворочался и требовал смертей. Тринадцатого сентября шестьдесят шестого, в городском парке Марля, он изнасиловал и убил двадцатилетнюю Урсулу Роллинг. Её парень, Адольф Шикель, отошёл на двадцать минут — вернулся к мёртвой любимой. Его в этом и обвинили. Не выдержал — покончил с собой. Ещё одна жизнь на счётчике Кролла. А двадцать второго декабря того же года, в Вуппертале… он изнасиловал и утопил в сточной канаве пятилетнюю Илону Харке. Пять лет девочке было! Всего пять лет!
— Вы не понимаете… Она сама… — пробормотал Кролл. — Сама хотела…
— Потом снова пауза. Следующий раз он объявился только в шестьдесят девятом. Двенадцатого июля, Хюккесваген. Шестидесятиоднолетняя Мария Хетген. Её он изнасиловал и задушил. Двадцать первого мая этого года от его рук пострадала тринадцатилетняя Ютта Рахн. Та же история. А за это дело посадили другого человека — Петера Шея. Парень под давлением «следователей» и «горе-родственников» оговорил себя. Получил шесть лет тюрьмы. Ещё одна исковерканная жизнь. И вот «Фракция Красной Армии» передаёт в руки суда этого преступника, чтобы он понёс заслуженное наказание. Такие уроды не должны ходить среди мирных людей!
После этого я кивнул бледному Андреасу, чтобы тот прекратил съёмку. Он выключил камеру и остолбенело уставился на сидящего.
— Тварь! Какая же ты тварь! — взвизгнула Ульрика и бросилась к Кроллу.
Я едва успел перехватить её на лету.
— Всем стоять! Никому не трогать этого урода! — рявкнул я как можно громче. — В полицию его надо сдать без следов побоев!
— Но ведь он же… Он! — кипела Ульрика.
— Он один из больных ублюдков, кому нравится убивать! Не надо ему уподобляться! — рыкнул я и притиснул её к себе ближе, погладил по голове, успокаивая. — Он получит своё. Если мы убьём его сейчас, то он слишком легко отделается. Он должен взглянуть в глаза тех, у кого отнял родных и близких. Пусть они посмотрят на это чудовище! Пусть!
