И вот тут-то была главная проблема. Ведь могут же выбрать главным воеводой и не меня, а кого-то другого. Того же князя Пожарского или Трубецкого, за которым чем дальше от Москвы, тем сильнее тянется шлейф славы спасителя столицы и всего царства, мне же достанется роль второго или младшего воеводы. И это станет крахом всего ополчения, я был в этом уверен, потому что никто из воевод толком не представляет себе армию, с которой придётся сражаться. Это даже не поляки с их крылатыми гусарами, ведь и у тех основу войска составляет панцирная и лёгкая конница, мало отличающаяся от нашей поместной, только побогаче. Шведы же сильны пехотой, с которой те же хвалёные гусары справиться под Клушиным не сумели. А уж наша поместная конница точно не сладит с ровным квадратами шведских и немецких пикинеров и мушкетёров, прикрытых полковыми пушками. И дело тут вовсе не в какой-то отсталости русского войска, а в том, что главный враг у нас был на востоке и никакой пехотой он не располагал. Для чего заводить пехотные полки, когда лёгкие на ногу крымцы или последние кочевники ногаи приходят стремительными чамбулами и грабят округу. Пешие воины, даже такие дисциплинированные как немецкие или шведские, никогда не догонят их, не сумеют перехватить даже нагруженный награбленным и ясырем чамбул. Не успеют и вовремя выдвинуться врагу навстречу, как казаки и поместная конница. У наших воевод, несмотря на богатый военный опыт, просто не было шанса научиться воевать против немцев или шведов. Даже в Ливонскую войну армия Грозного в основном осаждала города и крепости, ливонцы предпочитали не встречаться с нашими войсками в поле. Время для таких битв придёт позже и врагами в них станут уже не ливонцы, но литовцы, а после поляки, враг привычный и знакомый, с которым избранная тактика работала, пускай и с переменным успехом. Вот только против шведов она не годится никак. Если я сумел побить польскую армию, используя наёмников и собранные из выбранцов пикинерские полки, то Делагарди, отлично знакомый со всеми сильными и слабыми сторонами нашей армии и нашей тактики ведения боя, легко справится с любым из русских воевод. Он знает как против нас воевать, а вот они имеют весьма слабое представление о шведской армии.
— Если кого-то кроме тебя, Михаил, — как будто прочтя мои мысли, обернулся ко мне Мосальский, — выберут старшим воеводой, не будет у нас победы над свеями.
Репнин в этом как будто сомневался, однако высказывать свои сомнения не спешил.
— А коли стал бы ты, княже, — предложил он мне вместо этого, — старшим воеводой надо всем земским ополчением, так что бы делать стал?
— Сперва созвал бы побольше посохи, — начал перечислять я, потому что уже давно думал над этим, — и вызвал из слободы служилых немцев, поставил бы над посохой головами, чтобы гоняли её в хвост и в гриву, делали хотя бы какое-то подобие свейских пикинеров. Долгих спис[1] бы для них велел побольше наделать да топориков, чтобы отбиваться, когда до съёмного боя дойдёт. А как посоха ходить научится да строй держать, тогда вместе со стрелецкими приказами их на хитрости военные натаскивать по научению, что в Нижних Землях выдуманы. На то у нас вся зима и большая часть весны будет, потому как в поход выступать прежде чем реки вскроются нельзя. И как сойдёт лёд, так берегом Оки, а после Клязьмы идти к Москве всем миром.
— Наслышан я, княже, — кивнул Репнин, — что ты посошной ратью с долгими списами бил ляхов, и когда на службе у царя нашего был, и после когда в Литве великим князем стал. Добрая по тебе, как о воеводе слава идёт, и знаю я, что ты, а не князь Дмитрий Трубецкой с меньшим братом царя Москву спасли. И сразу скажу я тебе, что стану выкликать тебя первым воеводой и первым придут к тебе и булаву тебе протяну.
— Ты как будто недоговорил, Александр, — глянул я ему прямо в глаза, — уважь князя, закончи речь свою.
— Горькие слова будут, — заявил мне Репнин, — не захочешь ты слышать их.
— Горькие слова, — ответил я, — как лекарство, очень хорошо от головокружения помогают, говорят, получше порошков, какими немецкие доктора нас пичкать любят. Хочу я их слышать или не хочу, то предоставь мне решать, и я говорю тебе, продолжай.
— Выкликну я тебя первым воеводой, — повторил, собираясь с мыслями, Репнин, а после как в омут головой ухнул. — А коли в цари захочешь, то не отдам за тебя своего голоса на Земском соборе, уж прости, княже.
— Это коли захочу, — усмехнулся я, — а допрежь того надо нам сперва моего собинного дружка Делагарди победить да короля свейского, потому как этот лев на что пасть разинул, в то когтями вцепится и выдирать то придётся нам из его когтей. Тебе же, Александр, за откровенность спасибо. И ещё так скажу, сам в цари выкликаться не стану, только если земля решит меня выкликнуть, противиться не буду. Потому как один человек против всей земли идти не должен.
Репнин снова надолго замолчал, теперь даже не пытаясь прикидываться, что ест или пьёт. Молчали и мы с Мосальским, потому как все слова уже были сказаны и добавить вроде и нечего. Но и просто так уходить не спешили, чтобы не расстроить воеводу и тот не мог бы подумать, что нам пришлось не по душе его гостеприимство.
Наконец, Репнин опомнился и предложил нам располагаться у него и гостить сколько нам будет угодно. Лишь после этого мы покинули воеводские покои, оставив Репнина раздумывать дальше, и отправились следом за слугами в приготовленные уже для нас комнаты.
[1] Копьё долгая списа или просто долгая (длинная) списа — русское название пехотной пики
Несмотря на горькие слова, высказанные воеводой, уже на следующий день он развёл бурную деятельность. Первым делом зазвал в гости на обед всю купеческую старшину Нижнего Новгорода. Но ими одними не ограничился, пригласив ещё и строгановских людей, что представляли в городе интересы этой богатой семьи, крепко державшей в своих руках всю сибирскую торговлю. Именно их караваны везли в Москву пушную казну. На том же обеде присутствовали почётными гостями и мы с князем Мосальским. Конечно, скорее в роли свадебных генералов, хотя именно в нашу честь и задал пир воевода Репнин, и в нашу честь поднимали кубки с вином и мёдом и провозглашали здравицы. Это были смотрины, чтобы купеческая старшина и строгановские люди поглядели на нас, а потому и нам с князем Мосальским нельзя было оставаться в долгу. На каждую здравицу в нашу честь мы отвечали, благодаря за гостеприимство и щедрость не одного лишь Репнина, но всю землю нижегородскую. Пользуясь памятью князя Скопина, я старался ввернуть в здравицы и застольные разговоры слова о первом нижегородском ополчении, которым командовал нынешний муромский воевода Алябьев. Мосальский тоже в долгу не оставался и говорил даже краснее меня, ибо склонность к этому, видимо, имел, за что я ему было благодарен. Он всё время к месту вспоминал о любви к Отчизне и том, в каком плачевном состоянии она сейчас находится, но при этом ничего не предлагал, предоставляя купцам самим делать выводы.
— Две главы у орла на гербе царском, — говорил Мосальский, — а ныне на Москве семь голов боярских всё решают, да решить не могут никак. Кому продать престол да шапку Мономаха подороже или кого из своих вознести.
— Читывали, — кивали в ответ купеческие старшины, — грамоты от патриарха нашего да из Троицкого монастыря. Всё там описано как ты, князь, говоришь.
— Рвут державу Рюриковичей, — продолжал Мосальский, — на куски, будто тряпицу красную. Свеи с севера подбираются.
— Их царь Василий сам землями одарил, — вступил в разговор один из купцов, — а после обманом решил обещанного не давать. Так в среде нашей, купецкой, не поступают, чести то урон великий.
— За то царь и поплатился, — отрезал Мосальский, — и грехи теперь в Чудовом монастыре замаливает вместе с братом своим — корыстолюбцем Дмитрием. Но свейский король всё шире пасть свою разевает на русские земли. Мало ему Карелы да Новгорода обещанных, мало ему того, что брат его стать царём русским может, дай ему волю он весь север к рукам приберёт. Ямгород, Копорье, Ивангород, Гдов, Ладогу — все эти города уже своими свейский король считает. А теперь и к Пскову подбирается.
