Она моргает несколько раз, явно пытаясь собраться, и слабо качает головой, одной рукой цепляясь за его рукав, а другой прижимая ладонь к груди.
— Ничего, — произносит она тихо. — Просто… просто как-то нехорошо мне, Тео. Наверное, голова. Слишком много всего сразу.
Король смотрит на нее напряженно, потом резко вскидывает голову к стражникам.
— Ты, — бросает он одному из тех, кто держит второго связанного мужчину. — Оставь его и отведи ее во дворец. Немедленно. К лекарю, в покои, куда угодно, только быстро.
Стражник явно колеблется, бросая взгляд то на меня, то на Адариса, то на связанного мужчину, не понимая, кого из воскресших кошмаров опаснее отпускать, но потом все-таки отпускает пленника и быстро подходит к Эрис. Король сам передает ему ее неохотно, все еще придерживая за плечо лишнюю секунду, и я вижу по его лицу, что он уже на пределе.
Девушку уводят, та, что с косами все еще стоит с книгой, прижимая ее к груди, боясь, что у нее ее сейчас вырвут, Адарис тяжело дышит, не сводя с меня взгляда, Ривен молчит, настороженно следя за каждым движением стражи, а второй пленный смотрит на все это с такой ледяной яростью, что достаточно одной искры, чтобы двор снова взорвался.
Король медленно проводит ладонью по лицу, глядя на весь этот развалившийся на части день. Похоже, утро только началось, а его королевство уже решило проверить, сколько именно безумия способен выдержать один живой человек.
Глава 7
Каин
Сарай у конюшни оказывается тесным и пахнущим старым сеном, сырой доской и лошадьми, которых держат через перегородку. Сидя у стены со связанными за спиной руками, я думаю о том, что Теоден, конечно, не придумал ничего лучше, чем спрятать нас здесь. Словно охапка гнилой соломы и криво прибитая дверь способны удержать безумие, которое уже случилось. Впрочем, я не виню его за этот жалкий выбор, потому что и сам не знаю, как объяснил бы своим людям, почему в королевстве за один день ожили сразу двое Эрданов.
Меня еще помнят. Стоит кому-то из стражи, слуг или городских людей увидеть меня при свете дня, и по столице слух разрастется быстрее пожара. С Адарисом все проще, его могут узнать разве что те, кто когда-то видел старые изображения Дариана и слишком хорошо умеет замечать семейное сходство.
Сейчас Адарис сидит слишком прямо для человека, который едва держался на ногах еще совсем недавно, и все равно видно, как тяжело ему дается это упрямое достоинство. Он похож на старую статую, которую кто-то расколол, а потом зачем-то заставил снова стоять.
Элария сидит рядом с ним тоже связанная. Она рассказывает Адарису о том, что произошло после его смерти, о том, как Дариан Эрдан сымитировал собственное воскрешение, убив брата-близнеца и показав народу тело Адариса как свое, а потом заставил Эларию придумать объяснение чуду, которого не было. Легенда о слезе. Та самая. Старое красивое вранье, которое повторяли из года в год.
Я слышу ее и чувствую, как внутри поднимается не просто злость, а что-то грязнее, почти стыд, потому что мне сразу вспоминается отец, его разговоры, поиски, пытки, все те эриды, которых мы ломали ради этих проклятых слез. И все это из-за одного человека, решившего расторгнуть союз с эридами так жестоко, что пришлось превратить убийство в чудо, а ложь в священное предание.
Селина тоже стала жертвой этой одной большой лжи. Потому что и я сначала смотрел на нее как на средство, за которое можно ухватиться, чтобы вырвать отца у смерти. Да, потом все изменилось. Да, я полюбил ее так, как уже не умел любить ничего в этой жизни. Но это не стирает того, что и я стою в ряду вместе с теми, кто когда-то поверил в сказку о чуде. Мне хочется рассмеяться от этой горькой ясности, но смех застревает в горле, превращаясь в короткий сухой выдох. Какая безупречная семейная традиция. Один Эрдан убивает брата и делает из этого легенду, другой поднимает королевство на охоту за чудом, третий тащит эриду в плен ради спасения отца, а потом удивляется, что мир в ответ ломается окончательно.
Адарис что-то резко бросает. Веревка скрипит, когда он дергает связанными руками, и Элария рассказывает ему уже об обряде слияния, о каких-то трех печатях, о том, как они прошли его неосознанно, и потому теперь чувствуют друг друга.
Чувствовать друг друга. Знать направление.
Я сжимаю пальцы, насколько позволяют веревки. Мы с Селиной не проходили никакого обряда и все же я тоже чувствую ее. Даже сейчас. Сквозь боль, сквозь стены сарая и весь этот проклятый мир я ощущаю тонкую нить, и она тянется в одном направлении. В сторону Луциора. Туда, где на дне ледяного озера лежит ее тело.
Я закрываю глаза, медленно выдыхая, давая этой ясности закрепиться, и понимаю, раз я здесь, значит, сделаю то, что должен. Я отправлюсь в Луциор, достану ее тело из этой черной воды, которая не должна была стать ее могилой, и положу рядом с собой. Там, где ей место. А дальше не важно, каким будет конец. Яд, если он окажется под рукой быстрее. Кинжал, если нет. Может быть, меч, если придется, мне все равно. Я не собираюсь задерживаться здесь. Я вернусь к ней. Вернусь туда, где она ждет.
— Та девушка во дворе… Та что подняла книгу.
Слова Эларии резко вырывают меня из мыслей, и я не сразу понимаю, что она обращается уже ко мне.
— Это Велла, — говорю я, поднимая на нее глаза. — Ее зовут Велла Линд.
— Велла, — повторяет она. — Эта девушка что-то знает о книге. Я это видела. Может, она сможет ее перевести?
Я хмурюсь, уже не от усталости, а от внезапной настороженности.
— Что это за книга?
Элария несколько мгновений смотрит на меня, с осторожностью, решая, можно ли мне это доверять.
— Мы нашли ее в одной из пещер в Луциоре. — начинает она неуверенно, уводя взгляд в сторону. — И предположили, что это дневник или просто записи кого-то, кто жил в то время. В ней может быть описано, как эриды существовали раньше без… человеческого имфириона.
Ривен, до этого молчавший с выражением полного равнодушия к нашим разговорам, тихо усмехается, откидывая голову к стене.
— Вы, наверное, просто хотели увидеть в этой книге то, что вам удобно, — произносит он с усталым скепсисом, который у него звучит как врожденный инстинкт. — Такое вообще часто бывает. Находишь старую дрянь, смотришь на нее с благоговением и заранее решаешь, что внутри обязательно спрятан ответ на все твои беды. А потом открываешь и выясняется, что какой-нибудь древний зануда триста страниц подряд жаловался на погоду, скверный нрав соседа и то, как трудно жить среди идиотов. Так что я бы не спешил возлагать на нее слишком много надежд. Обычно вещи, от которых все ждут спасения, оказываются куда более мерзкими и бесполезными.
На него оборачиваются все сразу. Даже я. Несколько мгновений в сарае стоит тишина, в которой каждый пытается решить стоит ли искать в его словах логику.
— Велла, дочь придворного архивариуса, — наконец говорю я не обращая внимание на слова Ривена. — Она все детство провела среди древних бумаг, свитков и родовых записей. Если кто-то и может понять, что это за книга, насколько она подлинная и с чего вообще начать ее разбирать, то это она.
— Если там действительно может быть описано что-то подобное, — произносит Адарис, поддаваясь вперед, — значит, нужно заставить ее перевести.
Я не удерживаюсь, чтобы не посмотреть на него с удивлением.
— Заставить? — переспрашиваю я. — У тебя других методов решать вопросы нет?
Он вскидывает подбородок, и в тусклом свете сарая на его лице проступает то высокомерное раздражение, которое, наверное, сводило с ума каждого, кто имел несчастье спорить с ним в его прежней жизни.
— Когда дело важное, — отвечает он с сухой резкостью, — обычно берут то, что нужно, а не тратят время на уговоры. Я пролежал в могиле больше века, очнулся среди незнакомых лиц, узнал, что мое имя стерли, мою смерть превратили в лживую легенду, а теперь ты предлагаешь мне церемониться с какой-то девочкой, потому что так благороднее? Нет. Если она знает, как прочесть книгу, она будет читать. Добровольно или нет. Меня мало волнует, насколько мягко это будет выглядеть со стороны.
