Сяньли кивнула.
— Да, я знаю. Они умеют. Они очень опытные.
— Я не смотрел, но отец не спал, и я разговаривал с ним еще до начала операции. Он попрощался и велел мне позаботиться о тебе. Его последние мысли были о тебе, мама. Потом, уже после, отец проснулся в последний раз и позвал меня… — Бенедикт запнулся, не в силах продолжать.
— Пожалуйста, Бени, — твердо сказала Сяньли. — Я должна все услышать.
— Он хотел, чтобы я отвел его к Колодцу Душ, — проговорил Бенедикт, закрыв лицо руками.
Сяньли долго молчала.
— Твой отец сделал это для меня, — ответила она наконец. — Ты не знал? Разве он не говорил тебе, что я умерла от лихорадки там, в Египте, — это было еще до твоего рождения. Отец не рассказывал?
Бенедикт мрачно покачал головой.
— Он сказал, что однажды поведает мне некий секрет. Я спросил, что он имеет в виду, и он сказал, что это… — Он замолчал, стараясь вспомнить точные слова Артура. — Он сказал, что это слишком чудесно, чтобы рассказывать.
Грустная улыбка тронула губы Сяньли.
— Да, он так говорил.
— Я тогда спросил, почему о чудесном нельзя рассказывать? Но он ответил, что мне придется немного подрасти и тогда… — Бенедикт посмотрел на мать. — Как ты думаешь. Что он имел в виду?
— Он говорил о Колодце Душ и о том, что там происходит. — Ее взгляд обернулся к дверному проему, где столпились слуги. Не обращая на них внимания, она потребовала: — Расскажи, что произошло после того, как ты говорил с отцом в последний раз.
— Он сказал, чтобы я отвез его туда — в Колодец Душ — но я же не знал, что это такое и где его искать. — Бенедикт смотрел себе на руки. — Он пытался показать на одну из своих татуировок, но… — Его голос дрогнул. — К тому времени было уже слишком поздно — он просто закрыл глаза и умер.
— Он страдал? — спросила мать.
Бенедикт покачал головой.
— Нет. Боли он не чувствовал. Жрецы сделали, что могли, но там была слишком большая травма. — Он виновато посмотрел на мать. — Анен приказал забальзамировать тело и похоронить, но начались беспорядки, и я уже не видел отца после той ночи. — Он сокрушенно покачал головой. — Я бы обязательно сделал, как он сказал, сделал бы все, что угодно. Ты же мне веришь?
— Конечно, Бени, дорогой мой. Я не сомневаюсь, что если целители храма не смогли его вылечить, то больше ничего нельзя было сделать.
— Но зачем он хотел пойти к этому Колодцу Душ? Что это такое?
— Это место великого исцеления — и даже больше, — благоговейно ответила Сяньли. — Туда принес меня твой отец, когда я умирала… умерла от лихорадки.
— Значит, я мог бы его спасти? Если бы я знал, где это место, я мог бы спасти его? — Страдание с новой силой захлестнуло Бенедикта. — Мама! Если бы ты была там, мы бы его спасли?
— Не следует так думать, — твердым голосом ответила Сяньли. — Даже если бы я была там, вряд ли мы смогли бы помочь. Я ничего не помню из того, что там было, я ведь к тому времени уже умерла. Я помню только, как отец переходил из мира в мир. Все, что я знаю о Колодце Душ, мне рассказал он. — Она потянулась к руке сына и сжала ее. — Как бы там ни было, случилось то, что случилось. Теперь уже никто не может помочь.
— Почему? — с болью спросил Бенедикт.
— Потому что твоего отца больше нет, сын мой. Все, что он знал — миры, которые он посетил, места, которые он любил… — Она грустно покачала головой. — Все кончено. Он ушел.
— Ничего не кончено, мама. — Бенедикт встал со стула и сказал: — Подожди минутку.
Он скрылся в соседней комнате и вскоре вернулся со свертком, обернутым льняной тканью и перевязанным плетеным шнурком. Он внес его на обоих ладонях и положил на колени матери, словно священное подношение. Она вопросительно посмотрела на сына.
— Открой, — попросил он.
Сяньли развязала шнурок и сняла ткань, обнажив свиток тонкого пергамента. Она положила его на стол перед собой и развернула. Всего один взгляд… Сяньли вскрикнула и закрыла лицо руками.
— Это?.. — невнятно произнесла она.
Бенедикт кивнул.
— Но как?
— Так получилось. Моей вины тут нет, — сказал он и объяснил, что попросил сделать копию с татуировок отца, но его просьбу неправильно поняли, он же не знал языка…
— В общем вместо копии они принесли мне это.
— Это же его кожа… — проговорила Сяньли, недоверчиво качая головой. — Как они умудрились это сделать?
— Не знаю. Но что сделано, то сделано. — Сын опустился на колени рядом с матерью. — Ты понимаешь, что это значит?
Сяньли протянула руку и осторожно разгладила кончиками пальцев тонкий лист с неровными краями.
— Мама, это значит, что ничего не потеряно. У нас еще есть надежда.
Мать сидела неподвижно, глядя на пергамент на столе. Такая странная, неестественная вещь, вызывающая в равной мере восхищение и отвращение.
— Мама? — окликнул Бенедикт, все еще стоя на коленях рядом с ней.
— Нет, — сказала она со вздохом. — Нет, сын мой. Это часть Артура, и ей нужно позволить умереть вместе с ним.
— Но почему? Я не понимаю.
Сяньли ничего не ответила, продолжая смотреть на то, что осталось от ее мужа.
— Объясни мне, — настаивал Бенедикт. — Почему ты хочешь отказаться от этого? Нам суждено хранить это и использовать. Отец наверняка хотел бы, чтобы мы сохранили его карту и могли продолжать его работу.
Сяньли задумалась. Слова сына звучали странно и то, что он предлагал, как-то неестественно, но вот же оно, лежит перед ней. Чьи-то мысли, намерения и желания не в счет, перед ней запись обо всей работе Артура, бережно сохраненная и пришедшая к ней через время и пространство.
— О, Бени, это опасно, а ты так молод, — наконец проговорила она, и горе снова обрушилось на нее со всей тяжестью. — Это неправильно, это искушение, и мы должны ему противиться. Разве ты не видишь? Результаты его работы представляют опасность для любого, кто ими владеет. Ничего, кроме боли и горя, это не приносит. Ты же видел, что может случиться. — Она тронула сына за щеку и заставила повернуться в себе. — Ты знаешь, это правда.
Бенедикт, не отошедший от потери отца и от обстоятельств его смерти, услышал слова матери, но сдаваться не хотел.
— Да, знаю, но не согласен с тобой. Отец так много перенес и так многому научился, неужели все его труды напрасны? — Он подбородком показал на бледный лист пергамента. — Нет. Он заслуживает большего.
Сяньли долго молчала, глядя на сына.
— Возможно, ты прав, — признала она. — Возможно, мы можем добиться большего. Я хочу попрощаться с мужем так, как принято у моего народа. Я хочу увидеть его могилу, знать, где он похоронен, хочу исполнить долг жены по отношению к мужу.
— Ты хочешь вернуться в Египет?
— Мы оба вернемся в Египет, — решила Сяньли, — и пергамент возьмем с собой. Мы вернем его Артуру. Вот как надлежит поступить. — Она обняла Бенедикта, и какое-то время они держались друг за друга, находя утешение в живом тепле друг друга. — Ты должен мне обещать, Бени, — прошептал Сяньли.
— Конечно, мама.
— Никому никогда не раскрывай секрет работы отца, даже самым близким родным людям.
Сын не отвечал, и тогда она настойчиво повторила:
— Обещай мне, сын мой, — Сяньли отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я хочу услышать твои слова.
— Жизнью клянусь, — торжественно произнес Бенедикт, — не раскрывать тайну работы отца ни одной живой душе.
Она подняла руку и прикоснулась ладонью к его щеке.
— Решено. Мы вернем Артуру то, что ему принадлежит, и когда мы сделаем это, будем считать, что все закончено.
ГЛАВА 9. Совещание в кофейне
Чтобы вернуться в Костяной Дом, надо найти дорогу в каменный век, и Кит был полон решимости на этот раз лучше подготовиться к путешествию. Разумеется, он хорошо представлял условия жизни в Речном Городе, и поэтому первыми в списке снаряжения значились прочные ботинки. Он представлял себе нечто надежное, с высоким голенищем и тяжелой подошвой. Пражские сапожники рады были бы ему помочь, однако готовых вариантов не существовало, так что выполнение заказа, да еще не самого простого, заняло бы несколько дней.
