И всё же скакунов оседлали, и наши дворяне принялись показывать то, чему научились под командованием литовских начальных людей. Выходило у них совсем неудачно. Строя удержать не могли, рассыпались привычной лавой, да и поодиночке копьём в кольцо попадал едва ли один из четырёх-пяти. Зато лозу и кочаны мёрзлой капусты, насаженные на колья и прозванные турецкими головами рубили любо-дорого посмотреть.
— Ты, Рекуц, — обратился я к литовцу, — прости уж, не богатырь, пускай и в гусарах служил. Подбери мне противника моих статей, чтоб не показалось, что я слабого с седла ссаживаю.
Тот сразу видно обиделся сперва, но как человек умный понял, что для моей чести уроном в конной сшибке с ним будет как победа, так и поражение. Рекуц был невысок, пускай и крепок, как все, кто в гусары шёл, однако вышиби я его из седла, сказали бы после, что справился со слабаком, а уж коли он б он меня на землю ссадил, тут мне и вовсе стыда не оберёшься.
Поэтому против меня литовец выставил настоящего гиганта на могучей кобыле, живо напомнившего мне Лонгина Козиглову. Только этот служил в гусарах и носил крепкий, кованный доспех и шлем с «рачьим хвостом», закрывающим шею. Я же надел тяжеловатый, но проверенный временем юшман с крупными пластинами на груди и открытый шелом. Бить меня в лицо противник не станет, всё же бой у нас показательный. Лишь бы поддаться не вздумал.
Мы оба пустили коней по кругу, давая им разогреться перед сшибкой, а после на скаку подхватили копья и погнали скакунов навстречу друг другу. Вот тут я понял — поддаваться мне противник и не думает. Он низко опустил копьё, целя мне в грудь, будь у него боевое, то попадание грозило бы мне немедленной смертью. Никакие пластины самого прочного юшмана не спасут. Я пригнулся в седле, шепнул аргамаку, чтоб не подвёл меня, ведь от коня в бою зависит порой едва ли не больше чем от всадника.
Мир привычно замедлился, я увидел всё очень чётко, как будто линзы на глазах оказались. Все вмятины и насечки на доспехе врага, оббитую краску на его длинном гусарском копье, вмятины на нацеленном мне в грудь круглом наконечнике. Он не стальной, конечно, но рёбра мне может попортить даже через юшман. Даже капли пота, стекающие по лицу литовца, несмотря на зимний холод. Мне надо опередить его, ударить раньше, вышибить его из седла, потому что если не сделаю этого — он мне ошибки не простит и своей не допустит.
Мы врезались друг в друга по треск дерева и лошадиный храп. В последний момент я успел-таки дёрнуться в сторону, каки учил меня прошлой зимой Кшиштоф Радзивилл, знатный наездник и умелый боец. Наконечник литовского копья ударил в плечо, буквально взорвавшееся болью. Но я не обратил на неё внимания, потом — всё потом. Сейчас главное ударить самому, не дать противнику проскочить. Моё копьё врезалось ему в левый бок, буквально выворотив из седла. Надо отдать ему должное, литовец наездником был просто отменным. Сразу понял, в седле ему не удержаться и успел вовремя выдернуть ноги из стремян. Полетел на утоптанный снег, конь его промчался мимо меня и его тут же поймали выбежавшие на импровизированное ристалище конюхи. Моего тоже подхватили под уздцы, кто-то из дворян придержал стремя, хотя я в этом ничуть не нуждался.
Спешившись, я подошёл с поднявшемуся уже с помощью товарищей (я отметил, что среди них были не только литовцы, но и русские) противнику и протянул ему руку.
— Ты славно дрался, — сказал я, и мы пожали друг другу руки. — Видно, гусар бывалый. И в строю я тебя заметил, коня вёл ровно, как по нитке. Вот у кого учиться надо!
— Ты, князь, — ответил он мне с певучим литовским акцентом, который был мне хорошо знаком, — видно, копейному бою обучен хорошим наставником. Не на одну только силу полагаешься, как многие, я знаешь хитрость копейного боя.
— Меня ей князь Кшиштоф Радзивилл учил, — честно признался я. — Знаешь, думаю, такого.
— Вся Литва знает, — кивнул тот.
— Вот на кого ровняться надо, — обернулся и обратился сразу ко всем я. — Думаете, легко мне было этого богатыря одолеть? Да у меня левая рука не движется, висит, как мёртвая. — Конечно, это было не совсем так, но я намеренно не шевелил рукой, чтобы показать, как мне досталось от литовца, а вот от боли морщился вполне натурально, тут мне играть не пришлось. — Силён да скромен, и на бою умеет коня по нитке провести! Были на Руси прежде кованные рати, что и татар бивали. Да после не было в них надобности более, как с татарами да промеж собой только и пошла война у нас. Но теперь враг у нас новый, такой, супротив кого, снова копейные кованые рати надобны. И вы, — я махнул, обводя всех правой рукой, — выборные люди, станете первыми такими. Деды-прадеды ваши ту науку знали, и вы её постигнуть должны!
Дети боярские и дворяне из богатых семей, что приходили на службу часто не по одному, а с послужильцами, потому что могли себе позволить и их, глядели в землю. Понимали, что учение даётся им туго, но видели, что я верю в них. Я был ровесником самых молодых, но давно уже не новиком, кто воинскую науку как губка впитывает, и раз уж я сумел выучиться, то и им следует.
Быть может, мой пример и схватка с литовским богатырём, которую, все видели, я выиграл честно, подвигнет остальных выборных дворян и детей боярских, обучаться копейному делу с достаточным рвением. Большего я сделать не мог, всё тут зависело от самих ратников, даже больше, пожалуй, чем от их учителей из литвы.
Но куда больше времени, нежели на смотрах, я проводил в душной по зимнему времени воеводской избе. Принимал людей, обсуждал вопросы снабжения, которые не мог полностью свалить на Минина и тех людей, которым купец доверял, и конечно же часто до поздней ночи при лучинах вели мы невесёлые беседы с другими воеводами.
— По весне, после Светлой Пасхи, — настаивал Пожарский, — надобно выступать в поход.
— Мало времени для подготовки солдатских полков нового строя, — настаивал я. — А войну вести им да стрельцам. Едва-едва начали заедино воевать друг с другом.
— Пороха сожгли уже как Грозный под Казанью, — бурчал Минин, — на своих учениях. И древков переломали, дом можно выстроить.
— Мы не дом, Кузьма, — покачал головой Репнин, — но войско новое строим. Его допрежь князь Михайло вместе со свеями строил, а теперь же противу них воевать придётся.
— Не просохнут ещё дороги к Пасхе, — возразил я Пожарскому, возвращая разговор с деловое русло. — До Вознесения, а лучше бы до Троицына дня подождать, и тогда выступать по сухим дорогам.
— Всю весну, почитай, в Нижнем просидим, — не соглашался Пожарский, который хотел действовать, — купцы и те ворчать начнут, что зазря тут хлеб едим. А ведь Трубецкой с Заруцким под знаменем нового вора во псковской земле уже воюют со свеями.
И это не добавляет популярности нашему ополчению. Это хотел сказать Пожарский, но не стал добавлять — и так всё понятно. На севере, в псковской земле, о похождениях казаков второго вора знали мало, их та война, считай, и не коснулась вовсе. А теперь, когда у нового самозванца кроме тех самых казаков во главе Заруцким были ещё и вырвавшиеся из Москвы стрельцы московских приказов, лучшие во всём царстве, уже доказавшие, что со шведами можно драться, он оказался для жителей псковских земли прямо-таки избавителем. Его войско выбило Де ла Вилля из Ладоги, заставив того с рейтарами отступить к Новгороду на соединением с невеликими силами генерала Горна. Почти без боя, опираясь на городовых стрельцов и казаков, которые легко переметнулись на сторону «природного царя», сумели занять Ямгород, Гдов и Копорье, а вскоре пришла новость о переходе на их сторону Ивангорода, откуда выпустили небольшой шведский гарнизон, да и порубили его по дороге. Рассудив так, что никто о тех шведах горевать всё равно не станет.
— Не всё так гладко у них складывается, — возразил я. — Псков-то им ворота не отворил, несмотря на все победы над свеями. С тамошними боярами Трубецкой сколько раз ни ездил на переговоры, а ворота для них всё едино закрыты.
