Но она не собиралась отступать.
— Ты изменился, Володя, — произнесла она негромко. — Иногда я не узнаю тебя.
В её голосе не было ни упрёка, ни тревоги, только тихая констатация, и от этого слова легли на грудь особенно тяжело, будто придавили его невидимым грузом.
Он медленно поднял глаза. В отражении лакированного рояля увидел её профиль — строгий, словно вырезанный ножом, — и собственное лицо за её плечом, неясное, расплывчатое, словно вычерченное углём по дыму.
«Она чувствует. Она почти видит».
— Послушай, — заговорил он после долгой, удушающей паузы, — всё это… временно. Просто… у меня сейчас немного…
— Немного что? — спросила она, и голос её сделался твёрдым, как стекло.
Он не успел ответить.
Из зеркала на стене вдруг потянуло холодом, будто в комнате приоткрылась щель в другое пространство, где всё было слишком неподвижно и тихо. В этом отражении — на долю секунды, неуловимо, будто кто-то подменил кадр — он увидел вовсе не себя. Или, вернее, не того, кем должен быть. Спокойное, почти непроницаемое лицо, губы с чуть надменной линией, ясный, тяжёлый взгляд — настоящий Владимир, каким его помнила жена.
Жена, не поворачиваясь к зеркалу, всё же почувствовала, как в нём что-то изменилось: он вдруг побледнел, губы стали тоньше, а руки чуть дрогнули.
— Что с тобой?
Он глубоко вдохнул, стараясь совладать с голосом, с выражением лица.
— Свет… — выдавил он наконец, глядя мимо неё, — отражение.
Она, немного помедлив, поднялась, не торопясь подошла к зеркалу, всмотрелась в своё отражение — внимательно, почти критично, как человек, привыкший доверять только тому, что видит сам.
— Странно, — произнесла она, — здесь свет ровный.
Он промолчал. Даже не попытался объяснить, не смог — слова застряли где-то между горлом и сердцем, тяжёлые и ненужные.
Она развернулась, посмотрела прямо в глаза.
— Ты точно в порядке?
Он кивнул, стараясь вложить в этот жест обычную усталость, не слишком заметную тревогу.
— Конечно.
Она ещё мгновение всматривалась, будто пыталась поймать тень, которая скользнула в его взгляде. И вдруг — впервые за весь этот вечер — улыбнулась, почти по-настоящему: тепло, с какой-то растерянной заботой.
— Тогда ладно. Только, пожалуйста, не замыкайся. Мне страшно, когда ты такой.
Она плавно развернулась, скользнула к двери, и звук шагов по ковру затих в преддверии коридора. Дверь мягко захлопнулась — и в комнате стало так тихо, что даже гул собственного сердца казался посторонним.
Он медленно опустил голову в ладони. Сердце билось неторопливо, но глухо и тяжело, как молот по железу.
«Она чувствует. Но не знает. Пока».
Димитрий поднял глаза, взглянул на зеркало. В глубине отражения всё ещё оставался тот другой — стоял с лёгким опозданием, будто жил по каким-то своим, чужим законам времени. Улыбался. В этой улыбке проступали черты Владимира — неуловимая уверенность, холодное превосходство.
— Не очень убедительно, — едва слышно прошептала тень из глубины стекла. — Женщины кожей чувствуют ложь.
Он сжал кулаки, пальцы побелели.
— Заткнись.
— Она будет первой, кто узнает, — продолжил голос с другой стороны стекла. — Они всегда чувствуют смерть раньше всех. Даже если она ещё только в пути.
Он отвернулся, уставился в окно, за которым вечер становился гуще, словно город медленно опускался в забвение. И вдруг, с отчаянной ясностью, понял: его страх разоблачения — не страх перед людьми, не страх за свою жизнь. Он боялся, что она, заглянув в его глаза, не увидит там вообще никого.
А это — страшнее, чем смерть.
Глава 10.65.Тень прошлого — воспоминание о брате
Комната утопала в вязком вечернем сумраке, где шторы, тяжёлые, как старые театральные занавеси, упорно не впускали ни отблеска уличного света. Только робкое золото лампы — её искры дрожали на лаковом шелке покрывала, отливая то янтарём, то медью, — разливалось пятном по изголовью. Воздух был застоявшимся, будто затаил дыхание: и жить в нём позволено только старым теням, подслеповатым воспоминаниям да лавандовой сушке, что щедро нашпиговала шкаф и простыни, но не смогла перебить ни сырой привкус стен, ни подспудный дух угля, ни несвежую кислинку выстиранного белья — этот навязчивый след интерната.
Димитрий сидел у самого края кровати, согнувшись чуть вперёд, как человек, который всеми силами хочет сжаться до невидимости, чтобы не нарушить царящей в комнате тишины. Пальцы, побелевшие от напряжения, вцепились в жестяную кружку; на дне — сиротливый кусочек рафинада, будто забытый чьей-то небрежной рукой. Горничная, наверно, оставила его, не подумав, но для Димитрия эта кружка была не просто утварью, а потайным ключом, щёлкнувшим замок памяти.
Стоило только коснуться холодного металла — как из глубины пронзительно хлынул запах: резкий, почти едкий, смесь пыли, хлорки, чуть отдающей гарью печки, и рассеянного утреннего света, с трудом пробивавшегося сквозь прореху в плотных шторах. Интернат. Пятьдесят восьмой год.
Тесная комната, две узкие койки с проваленными сетками, и на одной — мальчишка лет восьми: худощавый, с тонкими запястьями, серьёзными, почти взрослого человека глазами и заметной родинкой у самого основания шеи. Брат.
«Владимир…».
Имя слетело с губ вкрадчивым шёпотом. Воздух в комнате сгустился, как перед грозой, — стало тесно, тяжело: память будто вползла в этот сумрак и присела рядом, по-хозяйски уместившись на краю постели.
Кружка дрогнула в руке, скрипнула жестяным горлышком.
— Помнишь, — выдохнул он, — как мы делили сахар?
Ярко, до мурашек, встал тот вечер: в коридоре глухо переговаривались голоса, щёлкали каблуки воспитателя, они с братом забирались под жёсткое одеяло, прижимались друг к другу плечами и делили между собой этот редкий, почти праздничный кусочек сахара. Пальцы — маленькие, с синеватым налётом, костлявые, чужие в своей хрупкости, — дрожали, но не выпускали крошку. Смех — тихий, стеснённый, только чтобы друг другу в ухо, чтобы не услышал никто. Вкус сладости был острым, пронзительным, как причастие, потому что другого праздника у них не было.
«Мы тогда поклялись, что выберемся. Что больше никогда не будем делить хлеб. Что я стану врачом, а ты… ты — кем-то большим».
Он медленно поднёс кружку к губам. Холодный металл резанул кожу, пропитался запахом железа, и вдруг — тем самым, забытым, запахом детства: железная вода из-под крана, липкие ладони, ржавые качели на заднем дворе интерната.
— А теперь я делю тело, — тихо выдохнул он в пустоту. — Не сахар, не хлеб, а самого себя.
Слова расползлись по стенам, глухо, будто чужие шаги эхом прокатились по пустому, забытому коридору.
Димитрий поднял глаза к окну. Тёмные, как битум, шторы дрожали в сквозняке; за ними, где-то далеко, играли светом городские огни, блеклые и отстранённые. Москва билась своей суетливой, неведомой жизнью, не зная ни его имени, ни его страха, ни горечи, пронзившей этот маленький угол.
«Если бы ты видел меня сейчас, брат… ты бы не узнал. Или узнал бы первым из всех?».
Он закрыл глаза — и мрак разлился по комнате. Из этой черноты вдруг проступило лицо: не детское, взрослое, но до боли знакомое. В той же линии подбородка, в тени под скулой, в родинке на шее — всё было прежним, только глаза чужие, холодные, уверенные, как у Владимира, в теле которого он теперь жил.
«Это невозможно…».
Но видение не отступало, не растворялось; оно стояло напротив, упрямо и спокойно, будто знало: время — не больше, чем распахнутая дверь, а память умеет входить без стука.
— Брат, — хрипло, почти неслышно, вырвалось у него. — Это ты?
Ответа не было — лишь густая, вязкая тишина. Но в этой тишине что-то скользнуло по коже, словно слабый морозец — и тут же исчезло, оставив лёгкий след.
«А если он и есть — тот, чьё тело я занял?».
Мелькнуло воспоминание: в документах Владимира — ни строчки о настоящей семье. Только лаконично: приёмный ребёнок. Ни фамилии, ни старых адресов, ни затёртых свидетельств. Пустота, белое пятно, выжженное место.
