— Так говорят, — стоял на своём Долгоруков, — что ты недавно только из Нижнего вернулся. Князю Скопину серебро аглицкое предлагал.
В последней фразе князя не было ни малейших вопросительных интонаций. Он сперва велел разузнать всё о том, чем нынче живёт и дышит этот аглицкий Иван Ульянов, и лишь после отправил за ним стрельцов.
— Предлагал, — каким-то почти повинным тоном согласился Меррик, — да только вижу, что не впрок оно пойдёт, потому как князь Скопин как будто и не собирается воевать со шведами. Сколько уже ополчение его сиднем сидит в Нижнем Новгороде, и явно до самого мая месяца не двинется оттуда.
— Опасаешься, душа торговая, — рассмеялся Долгоруков, подумав, что поймал этого Меррика за живое, — что свеи доберутся до вашей торговлишки да и перекроют её.
— Московская кампания, — с достоинством проговорил в ответ Меррик, — создавалась для получения прибыли, и потому заинтересована в продолжении торговли. Чему весьма сильно помешало вторжение Густава Адольфа. Он не враг Англии, но его военные действия на севере Московского царства мешают торговле, а потому вредны для Компании, и это делает шведского короля её врагом.
Долгоруков какое-то время обдумывал его слова, слишком уж хитро завернул всё этот аглицкий немец. Однако к определённым выводам пришёл, как ему самому показалось, выводам правильным.
— И кому же ты то серебро предложишь теперь? — поинтересовался он у Меррика, а у того уже был готов ответ.
— Тому, что будет вести войну с Густавом Адольфом, — сказал он, — и не когда-нибудь в будущем, но здесь и сейчас.
Быть может, князь Долгоруков и хотел бы схлестнуться с самим свейским королём, да только дураком он не был и понимал — не потянет он такую войну. Не собрать ему, даже с аглицким серебром и поддержкой купчин вологодских здесь собственного ополчения. Как бы ни богатела Вологда на торговле с Московской компанией, а противу Нижнего Новгорода и Сибири, чьими богатствами сейчас самовольно распоряжались купцы Строгановы, поддержавшие князя Скопина, ей не тягаться.
— Ты мне, душа аглицкая, что же, — перегнулся через стол Долгоруков, едва не хватая Меррика за грудки, — предлагаешь крест целовать третьему уже вору, что на московский престол лезет? Поклониться ему вашим серебром, а в Вологду да Архангельский острог допустить ваших ратных людей.
— Князь Трубецкой уже обновил свою присягу царю Дмитрию в Ивангороде, — ничуть не смутившись воеводского гнева заметил Меррик, — а с ним и атаман донских казаков Заруцкий, который привёз в Ивангород Марину Мнишек с её сыном.
— Да воры они, — вспылил уже по-настоящему, разъяряясь, что его ровняют с воровским боярином и казацким атаманом, Долгоруков, — клейма ставить некуда. И ты меня с ними за ровню почитаешь!
Меррик по достоинству оценил пудовые кулаки князя, правда, вряд ли тот сам станет бить его, скорее уж стрельцов кликнет и те отделают англичанина так, что мать родная не узнает. А потому заговорил он как можно быстрее, чтобы опередить гнев воеводы.
— А и что с того, — быстро говорил он, едва не путаясь в словах, — время нынче такое. Смутное. Кто вор, кто царь — не поймёшь. В войске у царя Дмитрия казаки да стрельцы есть, а дворян-то, почитай, и нет вовсе. Потому как некому их за собой повести, нет воеводы дворянского. А ежели ты, князь, с нашими деньгами, того царя на московский престол возведёшь, кому больше почёта будет тогда? Трубецкому с его стрельцами, Заруцкому с казаками или тебе, с дворянами?
Рухнул обратно на лавку свою воевода Роща Долгоруков и крепко задумался над словами Ульянова-Меррика.
— А за тыл не беспокойся, — добавил тот, развивая успех, — станут в Вологде да Архангельском остроге английские ратные люди, так и шведы туда трижды подумают прежде чем соваться.
Разжались тут пудовые кулаки Долгорукова, долго глядел он на Ульянова-Меррика, а после велел подать тёплого мёду стоялого.
— Стыло в костях, Иван, — выдал он. — Вроде и великий пост уже, весна скоро, а холод и стылость в костях. Только мёдом и спасаюсь. И ты угостись, не побрезгуй.
— За тебя, князь-воевода, — выдал первую здравицу на правах гостя, а был он уже гостем, а не вызванным к воеводе не пойми кем, — за твою удачу и крепость руки твоей.
И они выпили тёплого стоялого мёда, прогоняя из костей стылость и наполняя души радостью. Ведь впереди весна и война, а с таким союзником, да с вологодскими и аглицкими деньгами, Григорий Долгоруков, прозванием Роща, таких дел наворотить может, что только держись. С каждым глотком мёда дела те представлялись ему всё яснее и вот он уже посрамил выскочку Скопина, припомнил ему вторую часть фамилии, а уж там, на Земском соборе… Высоко воспарила мысль князя, в горним высям и едва ли не дальше.
Меррик же прикидывал про себя, как бы взять денег у вологодских купцов, пускай и уступающих богатством нижегородским, однако всё же далеко не бедных людей. Деньги в Вологде, Холмогорах и Архангельском остроге крутились немалые. Взять под ручательство Московской компании, да под вексель её в счёт тех, что привезёт «Благодарение Господне» вместе с солдатами. Князю, который после мёда весьма натурально живописал Меррику военные перспективы, деньги будут нужны здесь и сейчас, а не в мае, когда прибудет корабль. Тогда, быть может, всё уже решено будет, и поздно станет вмешиваться ещё одной силе в этот конфликт, не получится к Долгорукова на равных войти в коалицию Трубецкого с Заруцким, образовав прямо-так триумвират. Так и останется он на вторых ролях. И если сам Долгоруков с этим ещё и мог бы примириться, то уж Меррик — точно нет. Он собирался править князем, сделав для него золотую узду, вот только золото для неё надо прямо сейчас вытрясать из вологодских купцов, и тут-то придётся очень сильно постараться.
[1] 12 апреля
Граня Бутурлин буквально ворвался в Псков, как некогда влетал верхом в Калугу, тогда ещё воровскую столицу. Стрельцы на воротах не сумели перехватить его, только и успели копьями погрозить, да поорали вдогонку матерно. Вот только по улицам уже галопом не промчишься, узковаты, да и цели не было у Бутурлина чтобы вот так нестись. Ему как раз и надо было встретиться со стрельцами, да отправиться вместе с ними к воеводе на поклон. Чтобы тот собрал псковских бояр да с ними «лучших» людей и познакомить их с письмами короля Густава, зашитыми под Гранин зипун.
Осадив коня, Граня огляделся, стрельцы, наверное, уже отправили гонца в воеводскую избу, и скоро на него начнётся настоящая охота. Однако рисковать и сходиться на саблях со стрельцами и псковскими детьми боярскими Бутурлин, конечно, не стал бы. Оглядевшись, он взял направление на возвышавшийся над городом Кром и примыкающий к нему Довмонтов город, и поехал в ту сторону по узким улицам, то и дело поглядывая на громаду Крома, чтобы не потерять направление. А заблудиться на петляющих да ещё и запруженных народом по случаю редкой для конца зимы солнечной погоды, псковских улицах было проще простого. Тем более что прежде Граня жил в Великом Новгороде, Пскова не знал вовсе и несколько раз ему приходилось возвращаться, потому что по выбранной улице он никак бы до Довмонтова города не добрался, слишком уж сильно она в сторону уходит.
Перехватили его в итоге не стрельцы, а городовые казаки. Наверное, из-за блужданий по городу, его не смогли поймать быстрее. Просто не знали, где ловить, потому что он то и дело уходил на какие-то улицы, куда ни один псковитянин или хотя бы знакомый с городом человек ни за что не сунется. Ведь ясно же, что тупиком кончается она или же ведёт в сторону Завеличья и к мосту через Пскову, где перехватить всадника легче лёгкого, такая там вечно царит толчея на переправе. Эти вот беспорядочные метания и дали Гране подойти почти к самым стенам Довмонтова города, но всё же избегнуть внимания городовых казаков ему не удалось.
— Стой, православный! — вскинул руку старшой казаков, внушительного вида дядька с окладистой бородой, что и поп позавидует. — Набегался! Слазь наземь.
