Я перечитал письмо дважды. Готовицкий… С этим господином мы пересекались не часто, в основном на дворянских собраниях и однажды я даже был у него в гостях. Человек он влиятельный, в возрасте, с большими связями в губернском правлении. И вдруг — «дружеская беседа». Интересно, что ему от меня нужно?
— Федот, передай на конюшню, чтобы завтра к десяти утра пролётку готовили. И Самойлова ко мне позови.
— Слушаюсь, — денщик исчез так же быстро, как появился.
Через несколько минут вошёл сотник, по обыкновению подтянутый и серьёзный.
— Звали, вашбродь?
— Звал, Илья. Завтра еду в город к Готовицкому. Поедешь со мной. Возьми двоих надёжных бойцов верхами, пускай за пролёткой следуют, но в глаза не бросаются. В городе всякое бывает.
— Понял, — кивнул Самойлов. — А что за дело?
— Пока не знаю. Но предводитель дворянства просто так не зовёт. Либо на ковёр, либо с предложением.
— А вы чего больше опасаетесь?
— Предложений, — честно признался я. — Откажешь — обидится. Согласишься — влипнешь в историю. Но посмотрим.
* * *
Наутро, ровно в полдень, я входил в особняк Готовицкого на Дворянской. Особняк был старый, похоже, ещё екатерининских времён, с колоннами и лепниной, но содержался в образцовом порядке. Видно было, что хозяин — человек основательный и средств на представительство и его содержание не жалеет.
Встретил меня сам Хрисанф Михайлович — высокий, сухощавый старик с бакенбардами и цепким взглядом из-под густых бровей. Одет был по-домашнему, но со вкусом — в сюртук тонкого сукна и с неизменной золотой цепочкой часов на животе.
— Барон! — распахнул он руки в приветственном жесте. — Рад, рад видеть! Проходите в кабинет, там и побеседуем, наедине, без лишних ушей.
Кабинет у него был под стать хозяину — шкафы тёмного дерева с книгами в кожаных переплётах, тяжёлые портьеры, большой письменный стол, заваленный бумагами, и несколько кресел у камина, где уже был накрыт небольшой столик с графинами и закусками.
— Присаживайтесь, Владимир Васильевич, — указал он на кресло. — Водочки? Коньячку? Или, может, чаю?
— Пожалуй, коньяку, — выбрал я, понимая, что разговор предстоит не на пять минут.
Мы чокнулись, выпили, закусили. Хрисанф Михайлович крякнул довольно и приступил к делу.
— Я, барон, человек старый, светский, и ценю своё время, — начал он без предисловий. — Поэтому буду с вами откровенен, как с человеком, который за короткий срок сумел доказать свою деловитость и, осмелюсь сказать, ум.
— Весь в внимании, — склонил я голову.
— Дело вот в чём. По губернии пошли разговоры о вашем небывалом урожае. Профессор Энгельгардт, ваш дядюшка, человек известный, ему верят. Но верят на слово, а хочется… документально. Сами понимаете, в наше время, когда из столицы то и дело требуют отчётов и показателей, такой урожай — это не просто гордость губернии, это… государственной важности событие!
Я слушал и кивал, стараясь не показывать удивления. Готовицкий говорил почти теми же словами, что и я недавно профессору. Совпадение? Или… Или это он так технично меня подготавливает к тому, что тоже желает поучаствовать в дележе наград.
— И вот я, как предводитель дворянства, обязан инициировать создание комиссии, которая бы засвидетельствовала этот урожай. С привлечением лучших агрономов, чиновников из палаты государственных имуществ и, возможно, даже кого-то из министерства земледелия. Вы меня понимаете?
— Понимаю, Хрисанф Михайлович, — ответил я осторожно. — И даже более того — не так давно мы с дядюшкой как раз обсуждали эту идею. Он собирается писать письмо своему знакомому из комитета по земледелию с предложением возглавить такую комиссию.
Готовицкий удовлетворённо хмыкнул.
— Умён ваш дядюшка. И вы, барон, тоже не лыком шиты. Но есть один нюанс.
— Какой же?
— Комиссия комиссией, но пока она соберётся, пока приедет, пока оформит документы — время уйдёт. А урожай, говорят, у вас уже почти готов. Не ждать же, пока он перестоит или осыплется?
— Это верно, — согласился я. — Но мы можем начать уборку части полей до приезда комиссии, а для фиксации результатов пригласить местных чиновников, нотариуса, кого-то из уважаемых помещиков. Это будет предварительная фиксация, а комиссия потом её подтвердит уже по факту осталного урожая.
Готовицкий постучал пальцем по столу, но покачал головой.
— Дельно. Очень дельно. Но я не затем вас позвал, чтобы только об урожае говорить. Есть у меня к вам, барон, дело более деликатное.
Я внутренне подобрался. Вот оно.
— Слушаю вас.
Хрисанф Михайлович встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна, глядя на улицу.
— Слышал я, что вы земли вокруг Купола скупаете. Много земель. И цену даёте хорошую, даже за те участки, которые под Зону ушли.
— Есть такое, — признал я. — Но цена зависит от состояния земель и близости к Зоне. За те, что уже внутри, я даю символическую плату, больше как жест доброй воли. За те, что рядом — по договорённости.
Готовицкий резко обернулся.
— А зачем вам это, барон? — спросил он прямо, глядя в глаза. — Что вы с этими землями делать будете? Там же ничего не растёт, скотина дохнет, люди болеют. Это мёртвая зона, пропащая.
Я вполне спокойно выдержал его взгляд.
— Хрисанф Михайлович, а вы сами в это верите? Что там — мёртвая зона?
— А во что же ещё? — усмехнулся он. — Официальные отчёты, военные сводки — всё одно говорят: Зона опасна, Зона смертельна, приближаться нельзя.
— А я там был, — спокойно сказал я. — И не раз. Ещё с Булухты начал. И не просто был, а изучал, что там внутри. Как видите, с этой Аномалией пока мне удаётся решать вопросы вполне мирно. Главное, чтобы никто другой её на агрессию не спровоцировал.
Готовицкий замер. Потом медленно подошёл к креслу и сел, не сводя с меня глаз.
— Вы шутите?
— Нисколько. Я действительно установил контакт с Аномалией. И то, что я узнал, переворачивает всё, что мы прежде думали о Куполе.
Я кратко пересказал ему крайне урезанную версию — без подробностей, но достаточно, чтобы он понял главное: Купол не враг, он довольно необычная Сущность из другого мира, как и я (эту часть я, конечно, опустил), он страдает, он хочет мира, и его можно кормить мукой, получая взамен как минимум — пристойное поведение.
Готовицкий слушал молча. Когда я закончил, он долго сидел неподвижно, потом потянулся к графину, налил себе полную рюмку коньяку, выпил залпом, крякнул.
— Владимир Васильевич, — сказал он хрипловато, — Вы либо гений, либо безумец. Но я склоняюсь к первому. Слишком уж складно у вас всё получается. И урожай, и артефакты, и земли… Значит, вот для чего вам эти участки?
— Да, — кивнул я. — Я хочу окружить Купол своими владениями. Создать буферную зону, где я смогу контролировать доступ, кормить его, изучать, защищать. И защищаться, если что.
— А дворяне, чьи земли вы покупаете? Они знают, зачем вам это?
— Знают только то, что я плачу хорошие деньги. Остальное их не касается. Но если вы, Хрисанф Михайлович, поможете мне ускорить этот процесс, я буду крайне признателен. И даже готов уступить вам «право первой ночи» на оглашение важной губернской инициативы.
Готовицкий усмехнулся.
— Ах вы, хитрец! Вот куда вы клоните! Хотите, чтобы я, как предводитель дворянства, повлиял на колеблющихся помещиков, чтобы они быстрее продавали вам свои пропащие земли?
— Именно, — не стал скрывать я. — И не только повлияли. Я хочу, чтобы комиссия, которая приедет фиксировать урожай, заодно засвидетельствовала и пользу моего соседства с Куполом. Чтобы официально было признано: барон Энгельгардт не вредит, а помогает. Что его деятельность идёт на благо губернии и, осмелюсь заметить, всего Отечества.
Готовицкий задумался. Долго молчал, перебирая пальцами по подлокотнику кресла. Потом поднял на меня взгляд.
