И всё же, несмотря на успехи, поход начался для королевской армии не слишком удачно. Потому что первым делом оттуда в полном составе дезертировали псковские казаки.
— Их отправили в дальние загоны, — сообщил генералу Горну (сам король присутствовал, конечно же, далеко не на всех военных советах, оставляя иные вопросы своим генералам и воеводам союзников) Василий Бутурлин Клепик, — как водится, потому что для иной службы казаки не слишком хороши. В загонах же от них больше всего толку.
— И они до сих не вернулись, — в мрачном голосе Горна не было и намёка на вопросительные интонации.
— Уже должны были, — кивнул Бутурлин-Клепик, — потому как провизии у них не достанет для такого долгого загона, а значит утекли казачки всеми станицами прямиком к вору.
Переводивший его слова дьяк замешкался на слове «станица», но нашёлся, назвав её сторожевым отрядом, что вполне подходило по смыслу. Но Горн и без него понимал значение многих слов русского языка, особенно прямо или косвенно относившихся к военному делу.
— Надо удвоить бдительность в отношении дворянских сотен, — непримиримым тоном заявил он. — Если дезертирство будет иметь место среди дворян, их придётся примерно наказывать. По всей строгости закона военного времени.
Бутурлин-Клепик отлично понимал куда клонит заморский воевода, однако в войске и без того нестроение великое, особенно в русской его части. Не особо-то хотели воевать православные со своими же, православными, не желали лить кровь за свейского короля. У иных дворян да детей боярских в воровском войске родичи были да кумовья, а уж знакомцы через одного. Свеи же всегда что для Пскова что для Великого Новгорода врагами были, и теперь принимать их как друзей и боевых товарищей мало кто в войске Мнихи-Одоевского желал. Сам князь редко со свейским воеводой Горном говорил, чаще отправлял Бутурлина-Клепика, худородный воевода боярину ещё в Новгороде надоел, в походе он, наконец, смог от него избавиться, скинув всё на верного Бутурлина.
— Это ежли ты, воевода Горн, — вступил в разговор присутствовавший на совете, проходившем в довольно комфортных условиях, в большой съезжей избе, весь верхний этаж которой занял король, второй Бутурлин, Граня, — на казнь родичей беглого намекаешь, то придержал бы коней. Быть может, в вашем, свейском аль немецком, войске так заведено, а у нас сыск сперва учинить надобно, а после ежели и правда беглый, а не убит где теми же станичниками, так штраф на семью наложить, а коли семьи нет, так на товарищей его, чтоб впредь беглецов держали хоть за пояс, хоть за узду, хоть за волосы. Кому ж охота платить за беглого. Семейный же тож трижды подумает, прежде чем бежать. Кому ж охота, чтобы жёнка да дети или родители в закупы[1] подались из-за его штрафа.
Выслушав перевод, Горн про себя посетовал, что теперь даже воинов удерживает не честь или кровь, но презренное серебро, однако вынужден был согласиться со вторым Бутурлиным, возглавлявшим псковских дворян. Так выходило намного эффективней.
— Вам стоит напомнить об этом своим людям, — заявил он, заканчивая военный совет.
Поход продолжался, армия шла к Гдову, однако всем было ясно, что она не успеет туда прежде воровского войска.
— Мы слишком полагаемся на пехоту, ваше величество, — говорил королю Горн, — в то время как войско самозванца более мобильно, потому что в основном состоит из конницы, причём куда более лёгкой, нежели наша.
— Зато куда хуже вооружённой, — заметил король, несмотря на молодость, он был вовсе не чужд военного дела и ещё принцем перечитал все книги по хитрости нового военного дела принца Оранского. Теперь же хотел опробовать их на практике, ведь если тому удалось победить прежде считавшиеся непобедимыми испанские терции, то с местными дикарями, вооружённый всей мощью новой военной науки, Густав Адольф справится играючи. По крайней мере, так думал он сам. — Даже хаккапелиты превосходят большинство из них вооружением.
— Их меньше, — покачал головой Горн, — и это решает дело, потому что не настолько мы превосходим московитов, чтобы побеждать лишь за счёт этого преимущества. Рейтары слишком тяжелы, они скверно сражаются против лёгкой конницы врага, к тому же мы идём по чужой земле, а для них они — своя, они знают её и пользуются этим знанием.
— А для чего нужны нам союзники, — мрачно заметил король, — если мы не можем положиться на них в борьбе с врагом?
— Нойштадтские и плесковские дворяне ненадёжны, — кивнул ему в ответ Горн, — они могут лишь отражать атаки, когда от этого зависит их жизнь, но на большее не пойдут. Для них это гражданская война, которая длится уже много лет, они устали от неё.
— И я пришёл в эти земли, — решительно заявил король. — Они согласились с этим, приняли наш порядок вместо своего хаоса, длящегося, как вы сами говорите, генерал, чёртову уйму лет. Почему же они по вашему мнению ненадёжны?
— Вас, ваше величество, — со всей честностью и прямотой отвечал Горн, — приняла городская верхушка. В Нойштадте генералу де ла Гарди пришлось возрождать их республику, чтобы было кому присягать вашему брату, и это, поверьте, ваше величество, было совсем непросто. В Плескове всё ещё хуже, и вы сами это видели. На нашей стороне слишком мало людей, они влиятельны, но здесь, в дикой стране, слишком силён дух примитивного коллективизма, и потому решение городской верхушки, магистратов, если угодно, может прямо саботироваться снизу. Это показали нам казаки, дезертировав из войска в полном составе.
Это был не слишком серьёзный урон королевской армии, однако он оказался прямо-таки щелчком по носу его величеству, и тот ещё думал, как на него ответить. Пока решил казнить всех казаков, что будут попадаться в плен, не разбираясь из Плескова они или нет, всех перевешать, чтоб неповадно было. Только так и можно вести себя в этой дикой стране, где уважают лишь силу. Господь свидетель, Густав Адольф хотел принести им порядок и настоящую цивилизацию, однако раз они желают саботировать его действия снизу, значит, и удар он нанесёт именно по этому самому низу. Но он послужит наглядным уроком всем остальным, и лучше бы им его выучить с первого раза.
— Я преподам этим зарвавшимся хамам хороший урок, — озвучил свои мысли король, — чтобы они его выучили назубок.
— Ты так уверен, твоё величество, — с сомнением поинтересовался у короля всегда присутствовавший на советах, где был король, князь Хованский и всегда старался вставить слово, показать свою значимость и превосходство над вторым псковским воеводой Граней Бутурлиным, — что вор встанет под Гдовом да даст нам бой там? Зачем ему вообще биться с нашим войском в поле? Все ж знают, что вы да немцы хороши в поле и побить вас будет тяжело, ежели вообще возможно.
Конечно же, дьяк переводил королю на шведский с обращением «на вы», которого русские не знали, отчего если послушать их, то выходило чудно для европейского уха. Ведь даже местные аристократы, князья и бояре, тыкают друг другу, будто знакомы тысячу лет или же не о какой вежливости понятия не имеют.
— Уверен, герцог, — милостиво кивнул ему король. Высокопоставленного генерала он жаловал, приблизив его к себе, собираясь сделать здешним наместником, а раз так, то пускай хоть немного наберётся культуры. Ему ведь после победы ещё не раз появиться в Стокгольме придётся. — Ваша же собственная разведка доносит, что его армия состоит не из одних только конников, но в ней много пехоты и большой обоз. А для чего это нужно, если не для полевого сражения? Или вы считаете, этот очередной царь Димитриус хочет осадить Псков?
Тут король не шутил, он и в самом деле хотел знать мнение воеводы Хованского, ведь тот разбирался в ситуации лучше генерала Горна. Горн, несмотря на богатый опыт войны в этих землях, не был их уроженцем, не понимал этого народа со всей его дикостью, граничащей с безумием, поэтому куда чаще король полагался на мнение именно московитских союзных генералов, что порой выводило Горна из себя.
— Пскова ему не взять, — покачал головой Хованский, дождавшись перевода, — только если ему город сам ворота откроет.
