— Профессиональная привычка, — произнёс Димитрий. Он не отводил глаз. — И результат неутешительный.
Чернов улыбнулся чуть шире.
— О, уверяю вас, Владимир Николаевич, всё в норме. Просто иногда, знаете, свет отражает то, чего вы сами боитесь увидеть.
— Например?
— Себя.
Он повернулся. Он ушёл. Он растворился в толпе. Будто его никогда и не было.
Димитрий остался стоять. Он не двигался. Он чувствовал, как по позвоночнику медленно скользит холод.
«Себя. Да. Но кого из нас?».
Он посмотрел в ближайшее зеркало. Там отражался зал, гости, хрусталь. И он сам — в идеально сидящем костюме, с бокалом в руке. Только глаза. Глаза отражённого были другими. Зрачки были чернее. Они были шире, чем должны быть. Как у Чернова.
Он выронил бокал. Стекло звякнуло. Оно разлетелось. Гости обернулись. Но для него звук был как издалека. Сквозь воду.
Он смотрел на осколки. В каждом он видел своё лицо. Лицо, которое теперь уже не принадлежало ему.
«Это началось. Диагноз поставлен».
Глава 14.81.Аномалия рукопожатия
Толпа вокруг будто растворилась в мягком, вязком шуме. Музыка текла по воздуху. Она текла как густой сироп. Она склеивала голоса, смех, звон бокалов в одну невнятную, пульсирующую массу. Димитрий стоял у края стола с закусками. Он чувствовал, как собственное дыхание становится слишком громким. Каждое движение отдавалось в груди гулом. Словно он стоял в операционной под лампой — на секунду до первого разреза.
Он видел Чернова через несколько шагов. Тот вновь разговаривал с кем-то. Он делал это неторопливо. Он делал это уверенно. Но Димитрий чувствовал — этот разговор фикция. Всё, что делает Чернов, вторично. Главное — его взгляд. И ожидание.
Чернов закончил фразу. Он кивнул собеседнику и повернулся к нему.
— Владимир Николаевич, — произнёс он негромко. Но так, что голос его, как скальпель, прорезал общий шум. — Кажется, я не поблагодарил вас за беседу.
Он протянул руку.
Димитрий замер. Пальцы свело. Внутри всё сопротивлялось. Будто тело знало раньше, чем сознание, что касаться нельзя.
Но он не мог отказаться. Роль требовала жеста.
Он протянул руку. В тот миг, когда ладони соприкоснулись, мир, казалось, раскололся пополам.
Первая волна — холод. Он был не просто физическим. Он был метафизическим. Он пронизывал изнутри. Как будто кости стали проводниками чужого электричества. Этот холод не имел температуры. Он был отсутствием всего — тепла, звука, воздуха.
Вторая — вспышка жара. Она была в том самом месте, где под манжетом рубашки лежала ладанка. Ладанка осталась от Димитрия-врача, от прежнего тела, от прежней жизни. Жгучая боль. Будто металл внезапно раскалился до бела.
Он едва не выдохнул вслух. Но сдержался.
«Двойной импульс. Как электрическая дуга. Ток между полюсами. Но между какими?»
Чернов улыбнулся. Глаза его оставались холодными. Но в уголках — едва заметное движение. Не человек улыбается — оболочка, в которой кто-то наблюдает.
— Вы дрожите, Владимир Николаевич. Всё хорошо?
Димитрий отнял руку. Он сделал это слишком резко. Вино в бокале качнулось. Оно пролилось на скатерть. Оно оставило тёмное пятно.
— Ничего, — сказал он хрипло. — Просто неожиданно холодно.
— Холодно? — Чернов слегка приподнял бровь. — Странно. Все жалуются на жар.
«Он чувствует. Он проверяет».
Димитрий вытер ладонь о край пиджака. Кожа под манжетом всё ещё пульсировала жаром. Словно там, под кожей, билось другое сердце.
— Иногда организм реагирует на стресс, — пробормотал он. — Простая физиология.
— О, не думаю, что это простая физиология, — тихо ответил Чернов. — Вы ведь врач, верно? Тогда должны знать: некоторые реакции бывают не телесными.
Он сделал шаг ближе.
— Есть особые токи, господин Владимир. Они проходят между теми, кто связан глубже, чем память.
— Вы о чём сейчас говорите?
— О вас. И обо мне.
Тишина между ними была слишком плотной. Всё вокруг — смех, музыка, гул — звучало теперь где-то далеко. Будто за стеклом.
«Он знает. Но не говорит. Почему?»
Рука всё ещё горела. От запястья вверх, к локтю, поднималась пульсация. Каждое биение сердца отзывалось там двойным эхом.
— Вы когда-нибудь задумывались, — сказал Чернов. Он не отводил взгляда. — Почему некоторые прикосновения ощущаются дважды? Сначала кожей. А потом тем, что глубже кожи?
— Это не научно.
— Конечно, нет. — Он улыбнулся. — Наука не любит совпадений.
Димитрий молчал. Он ощущал, что этот разговор происходит не в зале, не при этих людях, не в этом времени. Всё происходило где-то между слоями.
Он попытался перевести дыхание. Но вместо воздуха втянул запах антисептика — резкий, больничный. Коридор, белые халаты, холод металла. «Пульс нестабилен. Держите его!» — крик.
Он моргнул. Перед глазами — снова люстры, гости, зеркала. Но ладонь Чернова всё ещё ощущалась на его коже. Словно касание не закончилось.
«Этот холод — не физический. Это след. Импульс связи».
Он посмотрел на свою руку. На коже стоял еле заметный след. Он был бледным, как ожог от мороза. Но под ним — под кожей — словно шевелилось что-то другое.
— Вы чувствуете это тоже, — сказал Чернов спокойно. — Не отрицайте.
— Что именно?
— Отголосок. То, что вы не должны были перенести из прошлой жизни.
Димитрий шагнул назад.
— Вы ошибаетесь.
— Возможно. Но тогда скажите — почему вы всё ещё носите его ладанку?
Димитрий вздрогнул.
— Откуда вы знаете.
— Мы все носим метки, Владимир Николаевич. Просто не все их видят.
Чернов коснулся пальцем своего запястья — в точности того места, где у Димитрия вспыхнул жар.
— У вас — на правой. У меня — на левой. Вот почему ток прошёл.
Он чуть улыбнулся.
— Двойной тактильный шок, не так ли, доктор?
— Замолчите, — прошептал Димитрий.
— Не могу. — Голос Чернова стал почти мягким. — Ведь вы теперь тоже чувствуете то, что чувствовал он. Распутин.
Он отвернулся. Он пошёл прочь. Он растворился в толпе.
Димитрий остался стоять. Мир вокруг дышал не так, как прежде. Музыка казалась сбитой. Зеркала казались слишком живыми, как вода.
Он поднял руку к запястью. Под кожей, где горела ладанка, едва ощутимо билось что-то — не сердце, а иной ритм, чужой.
«Он перенёс ток. Он замкнул цепь».
И тогда, впервые за весь вечер, он понял: рукопожатие не было случайным. Это был контакт — ритуальный, старый, как сама кровь.
Он стоял. Он не двигался. Пока холод не уступил место новому ощущению — пульсу, идущему из глубины. Оно било точно в такт звуку старинных часов под люстрой.
Раз. Два.
И каждый удар звучал в нём как напоминание: цикл возобновлён.
Глава 14.82.Тест-вопрос — ловушка в комплименте
Шум зала вновь поглотил его. Бокалы звенели. Ткани шелестели. Вино мерцало под светом люстр. Казалось, всё возвращается к норме. Но Димитрий чувствовал — что-то изменилось. Воздух стал гуще. Он стал тяжелее. Будто сам свет начал давить на плечи.
Он стоял у стола. Он наблюдал, как гости лениво беседуют. Они смеялись. Они делали вид, что им интересно. Всё это было марионеточным балом. Каждый двигался по заданной траектории. И только Чернов не был частью декорации. Он был режиссёром в этом спектакле. Сейчас именно он направлял прожектор на Димитрия.
Чернов подошёл к нему снова. Он делал это без спешки. Он делал это без лишних жестов. Как человек, который уверен, что контролирует каждый сантиметр пространства.
— Владимир Николаевич, — произнёс он мягко. — Вы сегодня какой-то задумчивый. Признаюсь, это делает вас даже более интересным.
«Комплимент. Но не комплимент. Проба почвы».
Димитрий чуть улыбнулся. Он старался не выдать напряжения.
— Усталость, наверное. Воздух тяжёлый. А шум — как в лаборатории перед взрывом.
— Лаборатории? — Чернов чуть прищурился. — Любопытное сравнение. Вы ведь далеки от науки, насколько мне известно?
