— Ах, оставь, милая Катенька! — отмахнулся Кутузов. — При каждом правителе всегда найдется завистник, желающий его трона. Вот, Гриша не даст мне соврать, — кивнул вилкой в мою сторону, вытираясь салфеткой. — Еще при Потемкине у Очакова, в моем окружении завелся такой же завистник. Как его величали, Гриша?
— Майор Говорухин, ваше превосходительство.
— Оставь официальный тон для приемов, голубчик. Мы дома, и нас никто не услышит. Разве что Прохор от неудовольствия кому-нибудь донесет, — пожурил пальцем хмурому денщику. — Так вот, этот Говорухин тоже делал нам с Гришей всякие козни. И чем все закончилось?
— Чем, Мишенька?
— А ты у моего адъютанта спроси. Он с ним на дуэли стрелялся.
— О, господи! А я и не знала, Григорий Николаевич…
— Ничего! — засмеялся Кутузов. — Наш Гриша его уложил выстрелом так, что того пришлось отправлять за Урал. Был с ним еще подпоручик какой-то. Фамилию запамятовал.
— Дубинин, — подсказал я.
— Вот-вот, Дубинин. Так его, матушка, с перерезанным горлом нашли. Давно уже было. Мне как-то Иван Ильич об этом рассказал. Гриша все утаивал от меня, не желая отвлекать от дел, но слухи до меня доходили.
Екатерина Ильинична всплеснула руками. Поднимаясь из-за стола, Кутузов закончил:
— Я к чему все это, голубчики мои? К тому, что и на «пугачевых» всяких бывает проруха. А вот государь наш нынешний — этот будет таким хитрецом, что вся Европа на себе испытает. Попомните мои слова.
Он поцеловал дочерей, обнял жену. Вышел к себе в кабинет. Я за ним.
А вскоре грянул настоящий скандал — бежал крепостной парикмахер графини Салтыковой. Тот самый слуга, которого та держала в клетке у себя в спальне, как породистого попугая. Делал ей прически и молчал. Теперь сбежал, а с ним выплеснулся позор. И Александр — детская привязанность к Салтыковым в нем взыграла — вдруг заговорил жестко. Без улыбки.
— Позор! — бросил он Кутузову в лицо. — Не можете найти одного беглого дворового?
В этот момент Михаил Илларионович понял: его песенка спета. И чтобы не дожидаться формального пинка, на следующий день притворился больным.
Через четыре дня пришел указ Сената: «По приключившейся болезни — на год от всех должностей освобождается, для поправления здоровья».
— Увольнение без увольнения. Забвение под вежливой маской, Гриша, — с горечью поделился он. — А дома ни порядка, ни денег. Пять дочерей. Катенька живет широко, привычно к поклонникам и свету. За домом тянется хвост долгов и заложенных украшений. Самое разумное — ехать в Горошки. Начать с себя.
Приказал Прохору готовить вещи.
— Пока один поеду, — сказал жене. — Поправлюсь, подышу, а потом вас заберу. Вот, сначала с поручиком разведаем обстановку.
Еще в прошлом году мне было присвоено повышение в звании. Теперь я поручик. Давно ждал. Молчал. Не тревожил, не хныкал.
Дорога из Петербурга в губернию заняла почти две недели. Михаил Илларионович отмалчивался в карете, а я — на козлах, рядом с ямщиком. Под конец пути нас застал снег с дождем, и все, что я чувствовал, — это влажную шинель, дрожащую правую ногу и глухое беспокойство: какой же она окажется — эта усадьба, последнее прибежище Кутузова?
Горошки встретили нас пустыми улицами, косыми заборами, старым мостом через речку с названием Случь, обледенелыми ступенями и затхлым воздухом родового дома, давно не видевшего хозяев. Дворовые сбежались, запыхавшись, полные восторга. Управляющий, Павел Григорьевич Сажин, лет под пятьдесят, в сером сюртуке и с замусоленной книгой расходов под мышкой, склонялся в бесконечных поклонах:
— Изволите, барин, извинить, что все не совсем… в порядке. Не ждали-с, не чаяли. Хоть бы известили, чтоли-ца…
Кутузов, кряхтя, поднялся по крыльцу, придерживая повязку на глазу. Слегка пошатывало от усталости: я заметил, как он плохо перенес дорогу. Только в прихожей, сняв перчатки, шутливо бросил:
— Вот и добрались, господин поручик. Теперь спасай вот наше хозяйство.
Что ж… Спасать — так спасать.
На другой день я обошел территорию, знакомую еще в детстве, когда мои родители прислуживали отцу Кутузова. Точнее, не мне знакома, и не мои родители, а все того же поручика Довлатова. Тело-то было его: я присутствовал в нем лишь в качестве разума. Попаданец из грядущих веков — так бы меня охарактеризовали писатели-фантасты моего времени.
А посмотреть было на что. Усадьба — громко сказано. Старый господский дом с проваленной кровлей, баня с трухлявым полом, пасека без пчел, псарня без собак. Коровы — и те, считай, последние. Пруд заилился. Мельница на плотине стояла: колесо обросло мхом, шестерни в ржавчине. Колодец с водокачкой совсем прохудились. Из десяти сохранившихся крестьянских дворов четыре пустовали, по другим слали извозчиков:
— Заселять будем барина.
— Хозяин вернулся.
Бабки у заборов крестились с умилением. Многие подносили караваи, соль, мед, молоко. Чарку водки протянули и мне, в качестве доброго возвращения.
В амбаре я нашел кузницу. Настоящую, с мехами, наковальней и обугленным горном. Железо, старые лемеха, бракованные подковы. Сразу повеяло ностальгией. Сердце мастера-станочника екнуло.
— Ну что, родная, — пробормотал я. — Посмотрим, на что ты способна.
* * *
Михаил Илларионович сидел в углу кабинета и смотрел, как я, не спрашивая разрешения, вношу в дом чертежный стол, перевожу какую-то стойку из конюшни в мастерскую, приказываю слугам расчистить двор для будущего сарая. Он ничего не говорил. Смеялся, пряча улыбку. Вечером, за самоваром, шутливо произнес:
— Ты, голубчик, словно заведенный. Помилуй бог, завод тут собираешься строить? Не устанешь?
— Нет, ваше сиятельство, — ответил я просто. — Усталость приходит, когда не знаешь, зачем заняться. А здесь, под крышей и вашим присмотром, я смогу воплотить кое-какие свои идеи. Давно ношу их в себе. Помните, первый бинокль, что я смастерил с помощью очаковских умельцев? Один подарили Суворову, второй у вас сохранился? Вот с тех пор и ношу в своих мыслях: грянет война с французом, и я смогу предложить вам кое-что стоящее. Для вооружения, разумеется.
А сам спохватился, едва не проговорившись о вторжении Наполеона в Россию. Но впереди еще был Аустерлиц, поэтому я пока только принялся создавать для себя техническую базу. Призвал местных мастеров на все руки. Начали с сараев и амбаров, превращая постепенно их в мастерские. Хозяин усмехался от удовольствия. У нас с ним был негласный уговор: я не задавал лишних вопросов о службе, а он не расспрашивал, откуда у меня такие навыки, которые не могут быть у простого поручика.
— Хорошо, — говорил он по вечерам. — Делай. Только гляди, не устраивай тут второй Петергоф.
— А почему бы и нет? — ответил я и ушел в мастерскую, где наспех начертил свой первый проект: домкрат для пушечных лафетов — простой, винтовой, но с рычагом. Пусть будет хоть что-то полезное.
Кутузов понемногу оживал. Вставал раньше, объезжал владения на старом коне, сам осматривал сгоревшую мельницу, распекал управляющего за халатность и приказывал собирать недоимки. С местными дворянами пока не встречался — ждал, когда узнают, что он здесь.
Однажды за ужином вдруг спросил:
— А знаешь ли, голубчик, что Каменский недавно объявил набор ополчения?
— В Курляндии?
— Везде, где только можно, — буркнул он. — У французов очередной чих от простуды, и вся Европа бросается в лихорадку. Александр… — он замолчал, налив себе чаю, — Александр, как бы это сказать… играет в Наполеона, не умея быть Петром.
Я понял: в нем снова просыпался военный. Мысли его были на границах, на юге и на западе, в Вене, в Берлине.
Так и началась наша жизнь в Горошках. Я с молотком, чертежами и манерами провинциального изобретателя. Он — с письмами, отчетами и все более туманным взглядом, устремленным куда-то туда, за границы имения. Туда, где с каждой неделей все громче гремела Европа.
Несколько разработок своего времени мне удалось собрать с помощью местных умельцев. Вестовые повезли чертежи в Петергоф, в мастерские. Там их превратят в прототипы и отправят на заводы в Тулу, Казань, Ярославль. Все вроде бы успевал, пока однажды утром к крыльцу не подкатила тройка с важной депешей. Курьер прибыл из Пскова. Под шинелью красовалась кокарда нового образца. Я сразу понял: все меняется. И для Кутузова, и для меня.
