— Это из штаба эрцгерцога. Они все еще уверены, что Наполеон на прежних позициях.
Кутузов молча выдохнул, и я услышал, как зубы у него стиснулись.
— Бездарность, помилуй бог! — пробурчал он. — Им бы в карты играть, а не армией командовать. А ну-ка, голубчик, отметь на карте, где сегодня стояла шестая дивизия. Сопоставим с французскими колоннами.
Я расчертил указанные позиции. Михаил Илларионович кивнул:
— Видишь? Француз не дурак. Он бьет по швам, где слабее. Фердинанд слишком далеко. Он застрянет в Ульме. Если не отзовут — попадет в капкан.
Встал, прошелся по шатру. Добавил себе под нос:
— А мне нужна не победа, а время. Чтобы собрать всех, кто раскидан по равнине. Чтобы этот самозванец, этот Бонапартий, выдохся прежде, чем прорвется к столице.
Теперь Кутузов начал свою личную игру. Остальные еще только пытались постичь карту, а он уже двигал фигуры по доске. На следующее утро к нам прибыл гонец из штаба австрийцев — худощавый капитан в белоснежных перчатках, с подчеркнуто вежливыми манерами. Долго извинялся, прежде чем протянуть письмо с сургучом.
— Его императорское высочество эрцгерцог Фердинанд приказывает ускорить марш. Французы движутся стремительно, и необходимо немедленно соединиться под Ульмом.
Кутузов даже не взял бумагу.
— А если я скажу: мы не поспеем? Что скажет ваш Фердинанд?
Капитан австрийцев опешил.
— Но приказ…
— Приказ — для младших. Я не младший, мой милый, — Кутузов говорил мягко, но лицо у него было каменное. — Передайте: Подольская армия будет идти в своем темпе. Быстрее нельзя. Утомленный солдат, все равно что мертвый солдат.
Я видел, как у посланца дрогнул подбородок. Поклонился и вышел, не дождавшись разрешения.
Тем вечером я записывал в дневник все, что слышал и наблюдал. Лагерь дышал напряжением. То тут, то там вспыхивали перепалки между нашими и австрийцами: те требовали подчинения, а эти не признавали никакой власти, кроме собственного командования. Кутузов послал гонца к Александру с изложением всей обстановки, приложив к письму собственную карту. В письме были и мягкие обтекаемые фразы, и ясный намек: австрийцы ведут к катастрофе.
— Если царь меня не поддержит, мы все окажемся пешками на чужом поле. А я больше не пешка, Григорий.
Устало прикрыл глаз.
— Устроим им Ульм, если захотят. Но сами не попадемся.
Прохор, как всегда, подоспел с чаем, но выражение лица денщика было тревожное:
— Весть из австрийского лагеря, ваше сиятельство. Там… ну, говорят, что маршал Мак к утру будет окружен. Француз, мол, всех переиграл.
Кутузов не удивился. Он лишь кивнул:
— Вот и началось.
Весть о том, что Мак окружен, пришла под вечер. Перепуганный австрийский штабной примчался на взмыленной лошади, сунул в руки нашему дежурному бумагу с гербовой печатью. Не попрощавшись, сорвался в обратный путь. Кутузов прочел. Я успел подсмотреть, прежде чем он смял бумагу, бросив в очаг. Пламя взвилось мгновенно. На его фоне лицо Михаила Илларионовича казалось вырубленным из бронзы.
— Все, Григорий. Сработал точно, как я думал. Француз замкнул кольцо. Мак застрял. А Ульм оказался ловушкой.
Я стоял, держа карту, на которой несколько раз обводил последние позиции Мюрата.
— Что прикажете? — спросил я.
— Обход. Через Инн и дальше на северо-восток. Нам надо уйти, пока не сомкнули второе кольцо.
Подошел к груде карт, вытащил одну с австрийскими пометками и с досадой швырнул обратно.
— Эти идиоты сами себя сдали. А теперь будут умолять нас спасти, как всегда.
Пауза затянулась.
— Гриша, голубчик, запомни одно: хороший полководец не тот, кто идет на бой, а тот, кто умеет его избежать. Так говорил Александр Васильевич-батюшка.
На следующее утро колонны нашей армии двинулись на восток. Укрыться от Наполеона означало спасти сотни тысяч жизней. Но каждый час промедления грозил тем, что путь к спасению закроется. Кутузов велел идти малыми переходами, держаться в стороне от дорог, не разжигать костров. Он не доверял ни Мюрату, ни Бертье, ни самому эрцгерцогу.
По вечерам я записывал все, что происходило. И чем дальше мы шли, тем яснее становилось: армия спасается вопреки союзникам.
Ночью, когда лагерь притих, Кутузов подозвал меня к себе. Был в одних сапогах и шинели, надетой на рубашку.
— Поговорим, братец мой.
Миновав посты, прошли за шатры, к темнеющей роще. Ветер гнал дым от угасших костров, и звезды казались ближе, чем когда-либо. Млечный путь раскинул свои рукава по всему небу.
— Ты меня не подводил, — начал он, — ни в Очакове, ни в Измаиле, ни в Константинополе. Я вполне могу на тебя положиться, верно?.
— Стараюсь, ваше сиятельство.
— Не надо этих «ваших сиятельств». Я старый солдат, ты — молодой. И вот что скажу…
Он замолчал, глядя куда-то в темноту, словно видел там идущую по снегу колонну.
— Когда начнется настоящий бой, не кидайся в герои. Это ты можешь оставить офицерам на балах. А ты думай. Будь рядом, как прежде. Сохрани голову, остальное придет. Нам сейчас такие, как ты, нужнее пороха.
— Я понял, Михайло Ларионыч.
— Вот так-то лучше, дорогой мой. Тогда иди спать. Завтра будет тяжелый день.
…И он наступил, этот день.
Мюрат с севера обошел нам путь, захватив ключевой мост у Линца. Французские драгуны кружили на флангах, словно стервятники. Кутузов отдал приказ к ночному маршу: оставить обозы, идти только с боевыми частями, оружие при себе, костров не разводить. Наша армия двигалась к Вене. Но события обернулись стремительным обманом: французские корпуса под командованием Наполеона молниеносно пересекли Рейн, обошли австрийскую армию генерала Мака с тыла и оказались между ней и нами. В течение первых дней октября французы уже форсировали Дунай у Донаувёрта, затем при Эльчингене разгромили австрийцев, оставив Мака в Ульме почти без надежды на спасение. В самом сражении мы не участвовали, поэтому записал его себе в дневник по памяти, с чужих слов. Битва под Хаслах-Юнгенингеном 11 октября показала — даже численное превосходство австрийцев было ничем против точных малых французских отрядов, которые замедляли отступление союзников. А 14 октября маршал Ней бросил удар войска на мост у Эльчингена, окончательно пресекая австрийский отход — это стало предвестием капитуляции.
Мы с Кутузовым тоже были втянуты в это смерчевое движение. Когда французы почти окружили город, австрийцы были вынуждены сложить оружие — почти 60 000 солдат сдались практически без боя. Русские войска, находясь все еще далеко, оказались вне игры. А сам Кутузов выступил как благоразумный стратег: понял, что сражение с Наполеоном сейчас бесперспективно, и начал отступление, чтобы соединиться с Багратионом в Моравии. Здесь я впервые столкнулся с фамилией этого легендарного полководца, который станет сподвижником и другом моего хозяина наравне с полковником Резвым, Платовым и Иваном Ильичем. Славное имя Багратиона я помнил еще со школьной скамьи. Кто ж не знал о нем в моем времени?
Но наш эпизод — это не просто марш и сдача. Находясь в штабе при штабе Кутузова, я предложил экспериментальную разработку — домкрат-шага для артиллерийских орудий, упрощающий их установку без толпы солдат. На стыке боев при Вертингене и перехода нашей армии реконструкция позволила быстро перегруппировать два орудия для разминки редута. Французы атаковали неожиданно — стрельба, крик, земля задрожала — и моя система сработала: два орудия к утру уже стояли у редута, где должна была быть баррикада, сдерживая натиск кавалерии. Это спасло десятки жизней: артиллеристы успели занять позиции, в то время как австрийцы уже дрогнули — французская атака отскочила, солдаты задержали продвижение.
— А как вы, господин прапорщик, нам помогли! — расхвалил мое новшество капитан артиллерийского расчета. — Допрежь мы никогда не слыхали о таком. Рассказать канонирам, что это ваша идея?
— Никоим образом! — отклонил я решительно. А у самого похолодело в груди. Если узнают в штабах, что это мои разработки — не вылезать мне тогда из тульских оружейных мастерских. Чего доброго, указом Аракчеева меня могли сразу перевести в тыл, оторвать от Кутузова. Если мой хозяин был теперь всесилен в войсках, то Аракчеев набирал силу при дворе императора. Любое его повеление тотчас исполнялось. — Я ведь простой адъютант, господин капитан, — осадил я рвение артиллериста. — Пришла в голову идея, срисовал ее на бумаге. А военные конструкторы воплотили в жизнь. Делов-то…
