А вечером, вернувшись в Ольмюц, я поймал на себе взгляд одного из новых писарей штаба. Он не смотрел на меня как на офицера. Казалось, он изучал. Ловил движения, жесты, слова. Вел наблюдение.
Я прошептал Резвому:
— Их не трое. Их больше. И все — от него.
— От Аракчеева?
— Или от самого императора. А может, и то, и другое.
Я мог бы рассказать ему, рассказать Ивану Ильичу, Платову, Багратиону и самому Кутузову, скажем, о Гитлере. Мог бы рассказать о ракетах, о полетах в космос. О Сталине, Черчилле, Муссолини. О своем времени и новейшем оружии. Но как передать им, что в теле адъютанта Довлатова обитает попаданец грядущих веков? Как передать им, не боясь угодить в психбольницу, если таковые уже имелись в их девятнадцатом веке? По сути, образование, данное любому из них, возможно, и позволило бы понять все хитросплетения перемещений во времени. Но как объяснить все это доступным языком людям прошедшей эпохи, если я и сам не понимал, каким бесом, к чертям собачьим, меня сюда занесло?
В связи с этим приходилось молчать. Возможно, позднее мне выпадет момент, и я во всем признаюсь Кутузову. Потом. После Аустерлица. Где-то ближе к Бородину.
А пока…
* * *
А пока в комнате штаба потрескивали дрова, чадил подсвечник. Кутузов стоял у камина, сцепив руки за спиной. Он не любил длинных вступлений и не терпел самодовольства на лицах штабистов. Сегодня таких лиц не было. Австрийцы почти не присутствовали, оставив трех или четырех офицеров невысокого ранга.
— От Ульма до Шенграбена вы дошли быстро, милый мой Петр Иванович, — сказал он, глядя на Багратиона. — Войска устали, голубчик?
— Нет, ваше сиятельство. Мы готовы стоять.
— Вы будете отходить, князь. Мы пока не деремся. Мы уходим.
— Уходим? — переспросил один из штабных австрийцев, бледный, как тень. — Но ведь…
— Молчать! — впервые резко оборвал Кутузов. — Вейротер, где план, который вы мне прислали?
Австриец поднял глаза.
— Вы его читали, генерал?
— Я его сжег. Нет, не так. Не я сжег, а мой адъютант, — кивнул в мою сторону.
Вейротер вспыхнул:
— Это нарушение протокола!
— А вы нарушили рассудок, — отрезал Кутузов. — Двадцать колонн, разбросанных по деревням, с идеей «охвата» французов, которые нас уже охватили! Право слово, вы, может, и с Богом — но точно без ума.
Тишина. Хруст веток в камине.
— Будем отступать, — повторил Михаил Илларионович, — так, чтобы сохранить армию. А когда наступит время — мы ударим. Но по-своему. А не по вашему расписанию.
Багратион кивнул. Иван Ильич что-то пометил пером на бумаге. Я смотрел на Вейротера: в его глазах не было гнева Напротив, читался только страх.
После совещания Кутузов подозвал меня жестом и, не говоря ни слова, вышел на улицу. Накинув шинель, я вышел за ним. Прошли по скрипучим доскам двора, обогнули флигель, остановились у низкой изгороди. Снег уже начал падать, стелясь под ногами.
— Гриша, как ты думаешь, зачем они нас сюда тащат?
— Союзники хотят показать силу, — начал я, но он перебил:
— Сила не в маршах. Сила в уме. А ума у них нет. Только страх перед Бонапартом.
Я молчал. Он продолжил:
— Помни: мы здесь одни. Союзники продадут нас при первом удобном случае.
Повернулся, прищурился.
— Этот твой… механизм, что ты установил на батареях. Он спас жизни многих солдат. Но не спасет от дурости этих людей.
— Мы успеем отступить? — спросил я.
— Мы да. Если нас не предадут раньше.
Сделал шаг, потом остановился.
— За нами следят, Довлатов. Я вижу это. Ты чувствуешь?
— Чувствую. И не одного.
— Это Аракчеев. Или Александр. Или оба. Я не знаю. Теперь ты со мной не как адъютант. А как человек, которому я могу доверить будущее.
Он ушел, пожав руку. А я остался стоять под падающим снегом. Выходило, что теперь и он чувствовал слежку. Но кто мог за нами следить? Из чьего лагеря?
Этого ни он, ни я, ни наши близкие друзья пока не знали.
* * *
Государь прибыл на темно-гнедом жеребце, в синем мундире, покрытом дорожной пылью, с глазами, полными благородного пыла и неумелого страха. Александр Павлович. Император. Мальчик с царским венцом. Михаил Илларионович не вышел встречать. Велел Багратиону и мне «сделать вид, что это обычный смотр». На самом деле, каждый в лагере понимал: теперь судьба армии зависела от настроения двадцатичетырехлетнего монарха с его пестрым штабом, в котором блистали только эполетами, а не умом.
Александр соскочил с седла, осмотрелся, пошел прямо к нам. Лицо было бледным. Мы склонились в почтенном поклоне.
— Где французы? — спросил он.
— В шести верстах отсюда, ваше величество, — сказал Кутузов, появившись, как из тумана. — Но они уже ближе, чем мы думаем.
Александр смутился.
— Я хочу видеть бой.
— Вы его увидите, — коротко ответил Кутузов.
Свита императора пожаловала в селение, расположившись в самых богатых домах. Следующим утром бы туман, сырость, осеннее марево. Французы рвутся с двух флангов. Слева лес, справа болото. Мы с Иваном Ильичем стоим у батареи, слушаем, как поднимается грохот. Уже гул первых залпов.
— Багратионовские полки вступили в бой, — замечает Иван Ильич. Откуда-то сзади появляется штабной адъютант Коновницын, мой сослуживец, рангом повыше.
— Его светлость велел передать, что Багратион будет атаковать. Вам, Иван Ильич, надобно собрать резерв.
— Будет сделано, — коротко ответил друг командующего.
— Противник начинает обход, — сказал я, поднимая подзорную трубу. — Но слишком резко. Они торопятся.
— Тем лучше, — отозвался Иван Ильич, махнув рукой офицеру. — Пусть идут. Мы их встретим.
Моя установка — нечто между тележной платформой и системой рычагов — позволила нам буквально за три минуты изменить направление огня сразу всех пушек. Позиция, которую французы считали глухой, ожила свинцовым громом. В сторону неприятеля взмыли десятки огненных вихрей. Их военные расположения вздрогнули. В авангарде началась сумятица. Один из эскадронов повернул, другой встал под огнем.
— Сработало! — выкрикнул полковник Резвой, перепрыгивая через бруствер. — Господин поручик, они не ожидали!
Теперь я чувствовал: это был первый бой, в котором я не просто выжил — я вмешался. Мои нововведения действительно начали приносить пользу, спасая от смерти наших солдат.
Тем временем, пока мы с Иваном Ильичем собирали резерв, а Кутузов производил рекогносцировку, Александр стоял на пригорке, окруженный свитой. Глаза его метались от полка к полку. Он дрожал. Это была не слава, не триумф — это был ад для него.
— Император не выдержит, — пробормотал Иван Ильич, бросая взгляд на пригорок, где толпилась разношерстная свита. — Он хочет быть Цезарем, но боится крови. Глупо.
— Ваше сиятельство, фланг отходит, — сказал я. — Разрешите перебросить огонь?
— Разрешаю. И поставь человека, чтобы наблюдать за ним. За императором. Никто пока в государстве не хочет, чтобы он погиб по своей глупости.
В тот день мы продержались. Французы отошли, потеряв темп. А вечером, в сумерках, когда я уже сидел у батареи, проверяя систему рычагов, ко мне подошел хозяин. Присел рядом. Спустя минуту сказал, потрепав по плечу:
— Ты спас не только батарею. Ты спас нас. Молодец, Григорий Николаевич, гвардии поручик!
Я кивнул. Слова застряли в горле. Помолчали немного. И вдруг я заметил тень человека. Вдали, за кустами. Он стоял неподвижно, устремив взгляд в нашу сторону.
— Это он? — перехватил мой взгляд Кутузов. — Кто-то из тех, кто за нами наблюдают?
Сидящий рядом полковник Резвой, кивнул. Его лицо стало жестким:
— Он не один. Я видел их троих. По лагерю ходят, молчат, слушают. Офицеры с чужими глазами. Все — из штаба Аракчеева. Или еще хуже.
Кутузов не повернул головы.
— Вот и хорошо, — сказал он. — Пусть слушают. А мы не будем показывать вида. Когда уедет император, я попрошу Багратиона. Пусть возьмет их на заметку. Уж Петр Иванович сможет усмирить таких лазутчиков. По нашему, по-христиански. Вскорости нам предстоят другие заботы. А тебе, Гриша, как я уже говорил, надобно, голубчик, по мере срывать свои таланты. Враг прознает о твоих склонностях к чертежам, так, помилуй бог, и лишусь я такого помощника! А не враг, так Аракчеев тебя от меня заберет. Вот тогда и будешь чертить механизмы в его тайной канцелярии. Понятно, голубчик?
