Каждый раз, когда мимо проходили мужчины, она лихо подбоченивалась, поправляла изношенную желтую шляпку, жалко украшенную бумажным цветком, и заученно игривым тоном произносила:
– Джентльмены желают развлечься? Всего четыре пенни с каждого.
Но сегодня не везло: подвыпившие в трактире грузчики прошли мимо. Компания возвращавшихся с вечерней смены рыночных возчиков тоже не обратила никакого внимания на кокетливые призывы. Женщина вздохнула, но заметила, что к ней приближается хорошо одетый молодой человек. Она снова уперла руку в бок, приосанилась:
– Джентльмен желает развлечься?..
– Никогда не видел ничего подобного, – слабым голосом произнес дежурный доктор. – Он просто выпотрошил человека, как… как свинью…
Сенкевич слегка оттеснил слабонервного врача, присел на корточки, коснулся сначала шеи, потом рук женщины. Они были еще теплыми – значит, и в этот раз убийца разминулся со свидетелями на каких-нибудь полчаса.
– Да, вне всяких сомнений, тот же почерк. Только на этот раз наш убийца проявил еще больше фантазии.
– Пинцет? – предложил Дан.
– Спасибо, у меня свой.
Мужчина подошел, остановился под фонарем, и стало видно, что он совсем юн – скорее всего, студент, подгулявший в одном из злачных мест. Критически осмотрев лицо проститутки, пренебрежительно бросил:
– Слишком стара. – И отошел, посвистывая.
Она всякого навидалась и наслушалась, но тут почему-то стало обидно.
– Ступай к мамочке, сопляк! У тебя небось еще инструмент не вырос, – выкрикнула женщина в удаляющуюся спину и разразилась хриплым издевательским смехом.
Вскоре натужный хохот перешел в кашель. Она согнулась пополам, торопливо достала грязный платок, прижала к губам. Когда приступ прошел, взглянула: на ткани остались кровавые пятна.
Прошло не меньше двух часов. Улицы опустели: даже самые отчаянные гуляки и завсегдатаи трактиров уже мирно спали. Женщина обессиленно прислонилась к фонарю. Сегодня ничего заработать не удалось, надо возвращаться в ночлежку – благо, пенни на это она предусмотрительно отложила. А вот ни ужина, ни завтрака у нее не будет.
На глаза выступили слезы. Ей сорок семь, а нищета и тяжелая болезнь не красят. Ни семьи, ни родных, ни друга. Никого, кто мог бы согреть, помочь, поддержать. Только и есть в ее жизни, что трактиры, ночлежки, холодные улицы да темные переулки, на которых ее впопыхах, торопливо имеет за несколько пенни любой пьяный ублюдок. К чему все это и за что ей такие мучения?
– Господи, – унылым шепотом взмолилась она, – закончил бы ты со мной, что ли…
Кто знает, может, случившееся дальше стало ответом на отчаянный вопль ее души?
Сенкевич, стараясь не дышать, поворошил груду внутренностей. Потрошитель потрудился на совесть – полностью освободил брюшину жертвы. Длинные, перепутанные трубки кишок. Дряблая печень – покойница злоупотребляла алкоголем и нерегулярно ела. Похожая на черную фасолину почка… Он долго разбирал кровавый ком, потом наконец произнес:
– Второй почки нет.
– Уверены, Уотсон? – хладнокровно отозвался Дан. – Значит, убийца забрал ее с собой в качестве сувенира.
Один из констеблей издал странный горловой звук и поспешно отбежал в сторону. Было слышно, как его рвет. Лестрейд помрачнел еще сильнее:
– Только этого нам не хватало. Что скажете, Холмс?
Из всех присутствующих один Сенкевич понимал: Холмса здесь нет, Платонов может полагаться лишь на собственные сыскарские способности да на знания о Потрошителе, почерпнутые из книг. Капитан не подкачал, продемонстрировал проницательность, которую от него и ждали.
– Скоро почка найдется, – сказал он, разглядывая изуродованное лицо женщины. – Как я уже говорил, убийца забрал ее в качестве сувенира. Или, если угодно, охотничьего трофея. А охотничьими трофеями принято хвастаться.
Лестрейд ничего не ответил на такое самоуверенное заявление, только с сомнением посмотрел на Платонова. Тот невозмутимо продолжил:
– Мы имеем дело с классическим психопатом. Несомненно, он получает наслаждение от убийства. Эротическое наслаждение. Уколы ножом в интимное место жертв – имитация акта любви. Он совершает преступления в состоянии крайнего возбуждения, и момент смерти женщины дает ему желанное удовлетворение. Но этого убийце недостаточно.
– Господь всемогущий! – воскликнул Лестрейд. – Чего же ему еще может быть нужно?
– Славы, джентльмены. – Платонов поднялся с корточек. – Все маньяки ищут славы. Желают, чтобы публика ужасалась и одновременно восхищалась ими. Чтобы их деяния остались в веках. Не сомневаюсь, так и будет. А еще этот человек в глубине души хочет, чтобы его поймали.
– Так чего же проще? – фыркнул Лестрейд. – Пусть бы не убегал с места преступления.
– Он издевается над полицией, джентльмены. Не считает ее достойной поймать его. Как всякий безумец, полагает себя много умнее сыщиков. Высокомерие – вот признак маньяка. Он оставляет зашифрованные послания, вступает в противоборство. Но не с полицией. Он ищет достойного противника. Не сомневайтесь, скоро преступник вступит с нами в диалог и покажет себя во всей красе.
– Он считает, полиция для него недостаточно сильный противник? – Лестрейд обиделся, казалось, даже редкие усики его встали дыбом, как у разозленного хорька.
– Разумеется, он так считает.
– И кто же тогда противник достойный? С кем играет убийца?
– Я, – просто ответил Платонов. – Он играет с Шерлоком Холмсом.
– Вы уже один раз пошли по ложному следу, – пробурчал Лестрейд.
Дан, проигнорировав это замечание, снова склонился над жертвой:
– Что скажете об орудии убийства, Уотсон?
– Как и в прошлый раз, края плотные, не рваные, надрез ровный. Горло рассечено одним движением. Разрезы на лице глубокие, но тонкие. Внутренности также отсечены одним движением…
– Хирургический скальпель. – Платонов не спрашивал, утверждал. – Он сменил орудие убийства.
Сенкевич кивнул:
– Вне всяких сомнений.
– В прошлый раз искали парикмахера, теперь снова возвращаемся к хирургу, – недовольно пробурчал Лестрейд.
– Увы, – признал Сенкевич. – Простому парикмахеру не под силу так профессионально выпотрошить человека. Это сделал врач. Либо, возможно, мясник.
– Или тот, кто знаком с анатомией, – добавил Дан.
– Кто же может быть знаком с анатомией, кроме врачей и мясников? – пожал плечами Лестрейд.
– Натуралист. Скульптор. Художник. Или просто человек, который любит убивать, – хладнокровно ответил Платонов.
Лестрейд совсем приуныл:
– Обширное поле для розыска.
Человек тихо выступил из темной подворотни, вкрадчиво, бочком, подобрался к проститутке. Вежливо улыбнулся:
– Сколько?
– Четыре пенни, дже… – Она не успела договорить, замерла с открытым ртом, наблюдая, как лицо клиента меняется, превращается в оскаленную морду зверя, в маску ярости и ненависти. И голос его тоже изменился, когда он, поигрывая чем-то тонким, блестящим, невыносимо страшным, выдохнул:
– Беги!
Женщина сообразила мгновенно: через две улицы будка патрульного. Тоненькая, легкая, она стремительно сорвалась с места и побежала по Корт-стрит в сторону рынка Спайтелфилд. За ним и находился пост дежурного полицейского. Там сторожа, там патрульный, там помогут…
Она неслась по улице, стараясь держаться под светом фонарей, отчаянно надеясь, что навстречу попадутся прохожие, спугнут человека с ножом. Но, как назло, улицы были пусты. Кричать не рисковала: берегла дыхание, зная свои слабые легкие.
Позади грохотали тяжелые шаги. Преследователь не желал молчать. Он громко свистел, хохотал, что-то выкрикивал в спину и, кажется, даже подпрыгивал, получая удовольствие от погони.
Женщина выскочила на Уайтчепел-роуд. Оставалось совсем немного: добежать до рынка, пересечь его – там ждало спасение. Но легкие подвели: она задохнулась от кашля.
