И это снова была плохо замаскированной опалой, как когда-то в Горошках.
Глава 10
Вот, что я записал себе в дневник по приезду в столицу:
«Когда Александр вернулся в Петербург, улицы приветствовали его в молчании. Не было ни ликований, ни цветущих триумфальных арок, ни скопищ горожан. Только изморось и ветер, да прижимистые взгляды гвардейцев. Слухи об Аустерлице обогнали государя на несколько суток. Князь Долгоруков, разжалованный в своем собственном тщеславии, исчез с глаз долой. А Вейротера никто и не пытался защищать. Государь сделал то, что от него и ждали: отвернулся от Кутузова, от армии, от ответственности».
А в январе 1806 года последовал рескрипт:
« Генерал от инфантерии Кутузов назначается генерал-губернатором Киевским, с вверением наблюдения за юго-западными рубежами государства».
Тон у бумаги был учтивый, но суть мне была сразу ясна. Обыкновенная ссылка. Почетная, как бывало у нас всегда, когда надо было убрать человека без грома, не наделав шума в Европе.
Простившись с домочадцами, мы выехали в начале февраля. В дорогу Кутузов взял лишь меня, Ивана Ильича и двух слуг, не считая, разумеется, Прохора. Мрачный денщик, хоть и постаревший, продолжал исполнять свои нудные обязанности, надоедая хозяину привычным бурчанием. Проводил нас новый адъютант, заменивший Коновницына, который остался при штабе армии.…Ехали налегке, молча. Рана хозяина затягивалась, но взгляд оставался печальным. Я чувствовал, что внутри у него все было порвано, все тоскливо и безысходно.
— За что? — спросил он вдруг где-то в деревне, когда лошади пили воду из ледяной лужи. — Что я сделал не так? Я же молчал, терпел. Я дал им все, что мог.
Я хотел сказать: «Вы были слишком умны, слишком видели наперед, Михаил Илларионович…»
Хотел, но… промолчал.
В Киеве нас встретили сдержанно. Прежний губернатор быстро съехал. Кутузову выделили резиденцию на Подоле, старинный дом с башней, где он по вечерам сидел у окна, курил трубку и не отвечал на письма. Приказания отдавал редко. Больше молчал. Говорил лишь со мной и Иваном Ильичом. Он стал задумчивее, но в этом молчании было что-то тревожное, как у человека, который еще не закончил бой. Я поселился в горнице, Прохор в предбаннике, прислуга в жилом уютном сарае, а Иван Ильич облюбовал себе домик напротив.
— Григорий, — сказал он мне как-то вечером, — а ты бы… мог сделать для нас что-нибудь совсем необычное? Не подкову, не лампу, не подзорную трубу или, как ты там называешь свой прибор… бинокль. А, скажем… такую дивную штуку, чтобы видеть ночью?
Я шутливо кивнул. Мне уже приходили такие мысли, причем, еще под Аустерлицем. Но тогда все было в спешке, да и люди Аракчеева не дремали. К тому же, как тогда выяснилось, мною интересовались французы. А теперь, слава богу, все миновало. Здесь я мог с радостью вспомнить свои навыки станочника из моей прежней жизни, где остались дочурка с женой. Они мне продолжали по-прежнему сниться даже тогда, когда я вскакивал накануне любой битвы. Теперь мне никто не мешал. Поэтому ответил:
— Буду корпеть над чертежами, Иван Ильич. Авось что-то придумаю.
— Вот-вот, братец мой, придумай. Сделаем подарок нашему батюшке, а то он совсем опечален.
На том и решили.
Через несколько дней после переезда пришел шифрованный пакет.
— От кого? — спросил рано утром Иван Ильич, пока хозяин еще спал.
— От Платова, — развернул я при нем запечатанный сургучом свиток.
— О! Матвей Иванович дал о себе знать! Читай, Гриша. Михаилу Илларионовичу сразу доложим, он будет рад.
Платов передавал новости, желал дружбы, и коротко сообщал, что в одном из перехваченных обозов при французах найден странный предмет, напоминающий часть артиллерийского лафета, но снабженный механизмом с «вращающимся зеркалом и трубкой». Его описания совпадали с тем, что я показывал Багратиону перед Аустерлицем: это был дальномерный визир, построенный на простом угломере и отражающем зеркале. Мое изобретение. Больше в этом измерении никто не мог такого придумать. Технология двадцатого века. Выходит что? Французы что-то унесли из моих разработок?
— Значит, утекло, — мрачно сказал Иван Ильич. — Вот тебе и охрана. Оказывается, не только Аракчеев следил. И не он один…
— Так французы-то и следили, — поделился я. — Помните того лазутчика под видом крестьянина? Я так и не успел провести с ним допрос. Навалилось сражение, а потом он канул где-то в месиве мясорубки.
Он кивнул:
— Думаю, у них в стане есть человек, который понял, что ты не просто адъютант. И теперь они будут искать.
Когда бумагу прочел проснувшийся Кутузов, он тоже подтвердил наши догадки:
— Ты нужен неприятелю, Гриша. Будь осторожен. Даже здесь, вдалеке от того же Аракчеева. Шпионская сеть французов раскинута здесь, видимо, не хуже, чем в Петербурге. И это не та игра, голубчик, где можно выиграть открыто.
В начальные дни нашего пребывания на новом посту, вокруг Киева стояла голая зима, а в Европе разворачивался новый акт войны. Французский орел поднялся над Австрией. Бонапарт уже входил в Вену. А мы сидели в тени большого поражения, хранили огонь в камине и собирали себя по кускам.
В тот день шел мокрый снег. Воздух над Подолом был с налетом сырости и старых кирпичей. Иван Ильич отбыл с визитом к чиновникам. Хозяин отправился в канцелярию, оставив меня одного в доме. Я стоял у окна, разглядывая, как кованные кареты проезжают по мостовой, разбрызгивая черно-белую жижу, и не сразу заметил, как во двор въехал экипаж без герба. Из него вышел человек в плаще, не представившийся слуге, направившись сразу ко мне. Прохор пропустил, мрачно бросив взгляд на сырой плащ.
Незнакомец не поздоровался, вместо этого сняв шляпу и показав темно-синий цилиндрический футляр.
— Вас зовут Григорий Довлатов, вы адъютант Михаила Илларионовича?
Я поклонился учтиво.
— У меня к вам частное поручение. Неофициальное, но весьма настоятельное. Можно поговорить?
Мы прошли в кабинет. Он поставил футляр на стол и открыл его. Внутри я увидел чертеж. Мой. Один из тех, что я передал Багратиону под Аустерлицем. Устройство для передачи светового сигнала на расстоянии: что-то типа улучшенной гелиографической установки.
По коже прошел холодок.
— Эт-то… — сразу запершило в горле. — Позвольте, кто вы такой? С кем имею честь?
— Я из Петербурга. От господина, имя которого вам ни к чему знать. Он при дворе. Он видел ваши схемы в обозе князя Багратиона. И считает, что при дворе вы были бы полезнее, чем в Киеве при бывшем главнокомандующем. Вас приглашают в столицу. Без огласки. На правах частного советника.
Сделал паузу и добавил:
— Там будут деньги. Свобода. Доступ к производству, к лабораториям. И полная защита от французских лазутчиков.
Мне понадобилось несколько секунд на размышление. Предложение начисто сбивало с толку.
— А если я откажусь?
— Тогда ваш талант может погибнуть здесь, в пыльной губернии. Вместе с… вашим покровителем. Поймите, время меняется. Кутузов, человек уже прошлого. А вы человек будущего.
Я едва не прыснул от хохота, настолько он был прав, сам того не подозревая. «Человек будущего» — как же это прозвучало забавно в его устах!
Он закрыл футляр и оставил его на столе.
— Подумайте. Ответ можете дать через три дня. Я задержусь здесь специально для вас. Записку доставите в кофейню на Контрактовой площади. Справа от входа, под третий кирпич.
И вышел. Тихо. Как будто никогда не приходил.
Я не стал говорить Кутузову. Пока не стал…
Фигурально выражаясь, между мной и Киевом выросла еще одна стена. Новая фигура на доске. Не Аракчеев. Кто-то тоньше и расчетливее. Кто-то, кто знает всю подноготную адъютанта Довлатова, в теле которого я находился. Кто-то, кто хотел меня вырвать не силой, а обещанием.
А за стенами дома уже начиналась весна. Неспокойная. Враждебная, будто вся пропитанная ощущением грядущего сговора.
